Нагори. Тоска по уходящему сезону

Слово нагори происходит от нами-нокори, буквально — «след волн», отпечаток, оставленный на берегу отхлынувшими водами. Это не только едва уловимые линии, прочерченные волнами на песке, но и принесенные морем водоросли, ракушки, галька, щепки. В разношерстной смеси следов нет ни причины, ни смысла, но вот она, здесь, ненадолго и мимолетно замершая.

В наши дни слово записывается двумя иероглифами: на-гори, что значит «имя, которое остается». Этимологии тут уже не просматривается, но и этот, новый, смысл не противоречит исходному.

Наши чувства не так подвижны, как волны. Сколь угодно живые и проворные, они тем не менее приспосабливаются к расставанию с ­каким-то существом или местом медленнее, чем тело, — всегда отстают от нас на несколько шагов.

О нагори — этой сложной и тонкой материи — немало сказано в искусстве: в стихах, рассказах, романах, в живописи и театре. В каком­ -то смысле это японское saudade **, хотя сопряженные с двумя

** Saudade (португ.) — букв. тоска; грусть об ушедшем, эмоциональное состояние, которое можно описать как сложное сочетание светлой печали, ностальгии по утраченному, тоски по неосуществимому и ощущения бренности счастья; одно из центральных понятий мировоззрения, культуры и национального характера португальцев, бразильцев и других лузофонов. — Примеч. пер.

словами чувства очень отличаются. В нагори есть смирение, покорность судьбе, которую мы не в силах изменить. Мы расстаемся с частью себя,

оставляя ее в ­каком-то предмете, в мире, в его красоте или в сердце любимого человека. Сердце, способное испытать нагори, — щедрое и даже отважное: оно не боится размениваться на пустяки, не обязательно драматичные, но хрупкие и едва

уловимые, из которых и состоит наша жизнь. Само собой, нагори не чуждо и той области,

о которой мы здесь говорим, — еде, ведь та глубоко

связана и с природой, и с сезонами.

Когда плоды — нагори, мы жалеем об уходящем сезоне, и вкус плодов передает, воплощает в себе сезон, а точнее — его завершение, конец его жизни. Переступая порог сезона или уже шагнув дальше, мы на мгновение оглядываемся назад, задерживаемся перед этими плодами, чтобы про-

ститься, думаем о минувших днях, и дыхание перехватывает от тоски.

Возможно, фрукты нагори не такие сочные, как фрукты сакари, не такие крепкие, как первые

вэтом году — хасири, но они полны значимости и глубины. В круговороте времен года, который

вЯпонии, как и на Западе, часто служит аллегори-

ей человеческой жизни, у каждого сезона — свой срок. И нагори приходит в конце сезона, на закате

его жизни.

Нечто большее, чем вкус, есть и в блюде нагори, которое перенимает характер отходящих продуктов. Это пора, которая с нами прощается (или ее минуем мы): с каждым кусочком, который мы пробуем, к нам возвращаются, набегая волнами, воспоминания о недавнем прошлом.

34

35

3.

Открытый мир

Нагори выделяется среди понятий, связанных с временами года. С одной стороны, оно перекиды-

вает мост между сменяющими друг друга сезонами и тем самым расшатывает наше представление о четких границах между ними, а с другой — позволяет почувствовать, сколь тонок и мимолетен переход от одного сезона к другому, продлить минуту прощания с уходящей порой.

Некогда времена года казались назначенными судьбой: перенестись из одного сезона в другой — сменить климат или набор продуктов за столом — было невозможно. А еще раньше люди не только были вынуждены довольствоваться текущим сезоном, но и представить себе не могли, что в это же время где­ -то, на другом материке, сезон совсем другой.

Теперь, когда передвижение по миру упростилось и его скорость выросла, всё изменилось. Можно купить продукты, привезенные издалека, оттуда, где стоит другой климат и другой сезон, а можно и переместиться туда самому: чтобы

попасть в другое время года, достаточно нескольких часов полета, и ничто не заставляет на этом останавливаться.

Даже убежденные сторонники сезонных продуктов, которые отвергают привозные овощи, мотивируя это углеродным балансом, не видят ничего дурного в авиаперелетах и в поездках в отпуск или на каникулы в страны, где сезоны

не совпадают с местными. Мы и не вспоминаем, что наши предки могли жить только в одном, текущем, времени года, как будто теперь, когда распоряжаться жизнью стало куда легче, сама эта возможность сделала нормой жизнь, не скованную календарем.

Конечно, это не значит, что нынешнее сельское хозяйство не подчиняется сезонам.

За одну ночь заморозков могут опасть цветы фруктовых деревьев, и весь год будет неурожайным. Были времена, когда подобные превратности погоды неизбежно влекли за собой голод. Тогда в неурожайные годы многие люди умирали, разделив судьбу деревьев и скота, который кормился теми же плодами. В наши дни, когда ­где-то случается засуха, льют проливные дожди или выпадают нежданные заморозки, земледельцы теряют посадки и несут убытки, а мы покупаем привозные

продукты, если, конечно, наша страна достаточно благополучная, чтобы себя обеспечить. И забываем, что раньше люди так же зависели от природы, как фрукты и овощи.

Смена времен года была предопределена,

ажизнь вне сезонного ритма — немыслима. Сегодня мы наслаждаемся красотой разных времен года и с удовольствием занимаемся сезонными видами спорта — лыжами, серфингом, ходим в походы, — поскольку уже не так сильно зависим от капризов природы. В северных странах зима долгое время была не столько восхитительным зрелищем, сколько ежегодным испытанием на выживание,

ав южных сопровождалась голодом и наводнениями. Должно быть, японцы смогли возвести смену времен года в эстетическую систему потому, что в умеренном климате сезонные тяготы были не слишком жестокими, особенно в столичных городах. Тем не менее и там случались засухи, проливные дожди, заморозки, тайфуны, а порой

и цунами или другие стихийные бедствия, прино-

сившие с собой голод и опустошения.

В Японии, кроме ханами, традиции созерцания цветов вишни (хана — цветок, ми — смотреть), есть обычай любования красотой снега — юкими

(юки — снег). Для этого даже придуманы специальные окна: юкими-мадо. В сёдзи — сдвижных пере-

городках из бумаги — часть делается стеклянной, чтобы наблюдать за снегом. Между прочим, этот обычай, укоренившийся в Киото и достойный того, чтобы воспеть его как вершину эстетического единения с природой, не прижился на севере Японии, где и в наши дни, начиная с ноября, жители готовятся к зимним снегопадам, когда сугробы частенько дорастают до окон жилых этажей. А вот для контраста противоположный пример: в культуре арабских стран, известных жарким климатом, красота отождествляется с луной, а отнюдь не с солнцем — безжалостным светилом, сжигающим всё на своем пути.

Наши предки мечтали вырваться из круговорота сезонов, который казался им тюрьмой, не допускавшей побега. Научиться управлять

природой было для них, вероятно, почти такой же заветной мечтой, как мечта о бессмертии — ведь и то, и другое сулит власть над временем. Вот почему у всех народов есть сказки о стремлении переместиться из зимы в лето (или наоборот).

И, конечно, мы часто читаем об удивлении при встрече с неожиданным временем года в рас-

Насир Хосров, персидский поэт, философ и проповедник-­исмаилит XI века, родившийся

вХорасане (ныне Таджикистан), поразился базару

вКаире:

Третьего числа месяца Дея старого календаря, четыреста шестнадцатого года по персидскому счислению (18 декабря 1048 года. — Р. С.), я в один и тот же день видел вместе

следующие плоды и растения: красные розы, ненюфары, нарциссы, апельсины, померанцы, лимоны, цитроны, яблоки, жасмин, дыню, айву, гранаты, груши, арбузы, дыни «дестенбуй», бананы, маслины, свежие миробаланы, свежие финики, виноград, сахарный тростник, баклажаны, свежие тыквы, редьку, репу, свежие бобы, огурцы, свежий лук, морковь и свеклу. Всякий, кто подумает, как можно собрать вместе эти плоды и овощи, из которых одни — осенние, другие — весенние, третьи — летние, четвертые — зимние, мне, вероятно, не поверит; однако я не имею никаких поводов обманывать и пишу только про то, что видел. Если же я пишу про ­что-ни- будь, что я слыхал, то за это я отвечать