2. Портретный очерк

Мы уже видели, что автор может создавать социологический портрет (анонимный или адресный). Но все-таки чаще пишутся портреты конкретных людей, в чем-то уникальных. Привлекают внимание люди известные: ученые, художники, артисты, вообще выдающиеся деятели той или иной сферы общественной жизни (существует особый подвид - политический портрет, но такой текст не всегда бывает очерком по своим жанровым свойствам. Часто это аналитический текст статейного типа. Это, кстати, тоже давняя традиция, ср. хотя бы статью А. С. Пушкина «Александр Радищев», опубликованную только в 1857 году и очень напоминающую то, что сегодня мы назвали бы политическим портретом неочеркового типа).

Однако мы рассуждаем о художественно-публицистических текстах. Поэтому покажем подробно один, очень сложно органи­зованный портретный очерк, который, в силу глубокого анализа материала, хочется даже назвать необычным термином - худо­жественно-аналитический. Это очерк Симона Соловейчика «За­писки из дома Кэтрин Кэнделл» (Первое сентября. 1996. 21 мая).

Это рассказ об одной из самых богатых женщин Америки - о ее доме, мужьях, детях, друзьях. Автор очень подробно разраба­тывает категорию повествователя как комплекс нескольких ра­курсов, к рассмотрению которых мы и переходим.

Очерку предпослано короткое авторское предисловие:

Дела и приглашения привели меня на неделю в Америку, в США, в усадьбу Кэтрин Кэнделл в штате Мэриленд на берегу Атлантического океана. Очень скоро я понял, что случайно попал за непроницаемый занавес, куда нет входа практически

никому. Я подумал, что было бы интересно рассказать о такой женщине, о жизни людей ее круга, закрытой не только от нас, но и от американцев, недосягаемой ни для кого.

Таким образом, сразу задан первый ракурс - ракурс рассказ­чика: моменты речеведения (складывание замысла, обговаривание его, объяснение хода мысли) несколько раз обнаруживаются на протяжении текста:

Я попросил разрешения у Кэйт, она позволила писать о ней, но с одним условием: имя и фамилия должны быть изме­нены; Мы привыкли прославлять героев, которые всего доби­лись сами. Кэйт никогда ничего не добивалась: все, что у нее есть, она получила. Таким образом, это рассказ о том, что может получить человек от жизни. Вот это мне и кажется интересным. Нам ведь тоже нужно привыкать к новому яв­лению в нашей жизни — к существованию богатых людей; Это не очерк о Кэтрин Кэнделл, это то, о чем я думал в ее доме; И тут я не могу не вспомнить бедную нашу однокурсницу; Я говорю лишь о предпринимательстве; Представьте: посреди Метрополитен -музея...

Автор использует также ремарки: Из газеты: Томас Манн говорил об ожидании счастья; Лоуренс: Теперь я вижу, что не следует раздавать имущество нищим. Надо, чтобы не бы­ло нищих, которых можно спасти лишь имуществом; Кэйт: Школа учила нас одному - честности.

Таким образом, семантика «я рассказываю, я на глазах чита­теля строю этот текст» передана многочисленными метатексто- выми средствами, то есть средствами со смыслом «текст о тексте, слово о слове», причем использованы прямые обращения к чита­телю («представьте»).

Далее возникает вопрос: о чем рассказывает повествователь? Можно ведь в данном ракурсе вести речь только о Кэтрин Кэнделл (мы и рассматривали тексты, в которых единственной функцией повествователя было рассказывание, то есть сочетался метатекст с повествованием о герое). Однако С. Соловейчик ведет рассказ о собственных переживаниях и мыслях в связи, скажем так, с уз­наванием жизни Кэтрин Кэнделл, то есть использован второй ра­курс - участник события (визит в дом Кэтрин) и третий - размы­шляющий повествователь (все комментарии подаются как мы­сленные или записываемые рассуждения по поводу того, что автор видит в доме Кэнделлов, - отсюда и название очерка). Приведем ряд примеров:

• повествователь — участник события: Я старался не зада­вать ей вопросов, но однажды все-таки спросил; У нас был лишь один вечер, и мы решили пойти на бродвейский мюзикл (мы уже видели, что этот ракурс тоже может быть самостоятель­ным, например - в путевых очерках);

• размышляющий повествователь: Еще в конце прошлого ве­ка в Германии была опубликована знаменитая статья (не пом­ню автора) под названием «Почему в Америке нет социализ­ма?». Это очень серьезный вопрос, я думал о нем ночами в доме Кэтрин Кэнделл, понимая, что в ответе на него содер­жится что-то важное и для меня, и для всех нас; И вот что я в конце концов понял в доме Кэтрин Кэнделл. В самом общем виде социальный мир, наверное, устроен так. Бацилла тяже­лой болезни - социализма-коммунизма, уравнительства - жи­вет в людях вечно. Это не мечта, а именно бацилла. В иные времена болезнь обостряется... О работе правительства можно судить по размерам социалистической эпидемии.

Размышления развертываются в споре с читателем: Ну что вы пишете? — слышу я. — Ну ведь все так жить не могут!; Ка-ак?! Что вы сказали? Благословенная тяга к прибыли?! (и этот ракурс размышляющего повествователя, как мы уже ви­дели, может быть единственным в тексте).

Покажем мотивирующую функцию ракурсов повествователя. Поскольку обозначен момент рассказывания, событие (пребывание автора в доме Кэтрин) дано в прошедшем времени (я старался, ходили, в музее встретился человек). Жизнь героини описана в двух временных планах - прошлом и настоящем. В настоящем это семантика признаков и обычных повторяющихся действий {Кэйт очень любит Россию и приезжает к нам по крайней мере дважды в год). В комментариях, поскольку в них формули­руются закономерности, преобладает настоящее и перфектное про­шедшее время {Все страшное, что происходит сегодня в стра­не, происходит не в стране, а в нас; Неужели мы потеряли способность понять, что возможно в этом мире и что невоз­можно?; Нет, хозяйством управляют не те люди, которые стремятся иметь что-то, а те, кто стремится к прибыли).

Ракурсы определяют композицию текста. Перед нами как бы действительно записки: что увидел - то и нарисовал, о чем поду­малось - о том и написалось. Первое (непрофессиональное) чтение оставляет от очерка впечатление чего-то яркого, прихотливого и вместе с тем понятного и даже убедительного, несмотря на то,

что опровергаются взлелеянные в нас за десятки лет догмы (уже приводилась похвала стремящимся к прибыли, а есть еще оправ­дание капиталистического присвоения прибавочной стоимости). Однако, если всмотреться в текст пристальнее, то, как в эссе (о чем далее), за внешней беспорядочностью бытовых деталей, ци­тат, авторских мыслей, высказываний героя, эпизодов обнаружи­вается стройный ход мысли, который и обеспечивает доступность журналистской концепции любому хоть сколько-нибудь заинтере­сованному читателю.

Основная масса метатекстовых средств сосредоточена в на­чале очерка - обосновывается жанр, подчеркивается замысел. Основная масса средств, связанных с ракурсом размышляющего повествователя, сосредоточена в начале и в конце текста, где фор­мулируется вопрос, а затем оформляется главный вывод. Повест­вователь - участник события все время «тасует» наблюдения, размышления по поводу увиденного и как бы ассоциативно родив­шиеся мысли о российской действительности. Причем картинки могут дробиться за счет аналитических элементов, а размышления прерываются описанием сценок и бытовых деталей. Это-то и со­здает впечатление мозаичности изложения. Но замысел в начале текста объяснен, поэтому и в кажущейся беспорядочности умело расставленные акценты не позволяют читателю потерять нить ав­торских рассуждений. Схематично покажем это.

Вначале в очень мягкой тональности собственного неожидан­ного и скромного открытия приводятся детали богатой жизни впе­ремешку с эпизодами жизни героини. Оказывается, «в спальне должно быть, как минимум, четыре двери», в ванной должно быть десять полотенец. Точно рассчитав, что родной читатель доведен этими подробностями до белого каления, автор выводит этот взрыв наружу: «Ну что вы пишете? - слышу я. - Ну ведь все так жить не могут?!» Как ответ, в той же манере чередования эпизодов, описаний и рассуждений, следует мысль о том, что есть талант предпринимательства, талант творческой власти и службы оте­честву. Заканчивается рассуждение выводом о бацилле комму­низма, которая есть в каждой стране, хотя не везде она развивается в болезнь революционности. Так завершается аналитическая линия развития мысли об «общественной необходимости богачей».

А есть еще линия Кэйт - и эта линия заканчивается на фоне широкого социального полотна: рисуется бродвейский спектакль, выставка в Метрополитен-музее, ежегодный марафон в Кембрид­же, американские дороги - всё, что промелькнуло перед повеет-

вователем за несколько дней поездки. И вот он возвращается в дом Кэтрин Кэнделл, где Кэйт живет в ожидании счастья. Сей­час кто-нибудь позвонит, сейчас кто-нибудь приедет...И сле­дует заключительный вопрос: Ну хоть кому-нибудь должно быть хорошо на этом свете? Иначе для чего же он? Две линии сомкнулись: призыв расстаться с мечтой о всеобщем «худе», ду­мается, должен быть услышан читателем.

Средства характеристики героини полностью подчинены ав­торской концепции. Как показывает название очерка, содержанием его являются мысли, которые порождены у автора домом и хозяй­кой дома Кэтрин Кэнделл. Таким образом, чтобы эти мысли стали понятны и интересны читателю, ему нужно получить представление о доме и его хозяйке. Следовательно, изображение того и другого становится творческой задачей журналиста, и лишь ее успешное решение придаст тексту целостность и убедительность. Учиты­вая, что публицистическая концепция направлена против нашего стереотипа оценки человека по его «классовому» признаку, можно было бы ожидать жалкой формулы «миллионер тоже человек, бо­гатые тоже плачут». Но автор нигде на эту дешевую мелодрама­тичность не сбивается. Напротив, как хороший хирург, он безжа­лостно тревожит все «утешительные обманы» нашего сознания. Разрушаются (хотя бы на время чтения этого текста) все сказочки, которыми питала нас наша родная культура: богач хорош, когда страдает от сознания несправедливости своего богатства; он раз­дает или, по крайней мере, жаждет раздать его бедным; он трудится на благо страждущих; он скромен в своих личных потребностях. То, что изображает С. Соловейчик, опровергает все эти басни. Каж­дая деталь, включенная автором в текст, полемична. Ничего слу­чайного нет. Поэтому образ получился целостным, публицисти­чески заостренным. Приведем лишь отдельные примеры, без под­робного анализа, но они подтвердят нашу мысль. Наиболее разд­ражающие, полемически заостренные детали подчеркиваем.

Портрет: Первая свадьба — в 1939 году, ей было 20 лет. (Отметим, что в газете дважды - на первой и на третьей полосе - воспроизведена свадебная фотография двадцатилетней героини, очень красивой в роскошнейшем подвенечном уборе.) Следова­тельно, сейчас ей только 77. Маленькая, энергичная, с белой головой, а когда выходит в люди - умопомрачительные одеж­ды, главным образом кафтанчики, сшитые знаменитыми мо­дельерами. Сейчас в моде все цветное: один рукав синий, дру­гой желтый, и полы разного цвета - цирк! Но красиво. И не-

множко вызывающе. Когда Кэйт в кафтанчике садится за руль дорогого «Ягуара», на который все оглядываются, и устремляется вперед, то кажется, будто не машина ее везет, а она машину - столько в ней энергии и собранности.

Речь: Я старался не задавать ей вопросы, но однажды все-таки спросил: «Кэйт, скажите, пожалуйста, когда в ва­шей жизни были трудные годы?» - «Трудные? Нет, трудных лет у меня не было. Были эмоционально сложные времена, но внешних трудностей не было». Она всю жизнь провела в комфорте; - Я даже с Гитлером за одним столом сидела, - посмеивается Кэйт.

Внутренний мир: Кэйт живет в ожидании счастья. Кстати, эта деталь из предпоследнего абзаца текста перекликается с ци­татой из начала: Томас Манн говорил об ожидании счастья, это его термин. Разница между мечтой, утопией и ожида­нием счастья. Мечта может быть опасной, утопия, если ее пытаются претворить в жизнь, всегда опасна; ожидание счастья - замечательное психологическое состояние.

Дом: В гостиных должно быть серебро, машины должны подъезжать с торжественным тихим рокотом, а забора во­круг дома быть не должно. Забор — признак второсортности, у богатых заборов нет. У них все вокруг принадлежит им.

Конечно, всё это называется «дразнить гусей». Но перед нами не вздорная шутка, а интересный аналитический текст, в котором, как уже говорилось, показано, что в естественно развивающемся обществе людям, ради собственного блага, приходится мириться с социальным неравенством и с обеих сторон идти на уступки: богатым и власть имущим не хапать все подряд, а средним и бед­ным не хвататься за ножи (автоматы, пушки). «Америка, - пишет автор, - тем и отличается от многих стран мира, что она спокойно относится к своим богатым - без зависти и ненависти».

Точно так же работают и событийные элементы. Рассмотрим, как с помощью набора деталей передан период из жизни Кэтрин Кэнделл:

Во время войны муж четыре года был на фронте, а Кэйт служила сиделкой в госпитале, но не для военных — там не было недостатка в персонале, - а для бедных. У нее на руках было двое маленьких детей, поэтому она работала три дня в неделю. На три сиделки 40 больных, пришлось побегать. Слу­жила она бесплатно. Искусство быть богатым — и не снобом.

Отобраны детали, связь которых с авторской концепцией бес­спорна. Начало (муж на фронте, жена работает в госпитале) сразу перекидывает мостик к нашим реалиям, кажется, что это та же ситуация, что и в сотнях тысяч случаев у нас. Но деталь «работа три дня в неделю из-за маленьких детей» сразу возвращает нас к американской действительности, потому что в действительности советской никакие дети не мешали отправить женщину на заго­товку дров, на фронт с госпиталем, а то и в концлагерь. И три сиделки на сорок больных в госпитале для бедных нас не впечат­ляют. Ну вот разве что бесплатная работа, да ведь читатель пом­нит: несколькими строками выше героиня сообщила, что никаких внешних трудностей у ней не было. Значит, эта плата - не наши карточки, без нее далеко не бедная женщина в доме со сверкаю­щим столовым серебром могла прожить. Однако вывод «искусство быть богатым - и не снобом» нас вполне удовлетворяет. В мате­риальном отношении для нас все это - другой мир, а в нравственном

• он понятен и близок (понимаем же мы Наташу Ростову, требую­щую освободить повозки для раненых).

Итак, в портретном очерке создается образ героя, но при этом автор в связи с данным материалом высказывает какую-то акту­альную, социально значимую мысль: например, у С. Соловейчика это спор с примитивно понимаемой идеей справедливости как урав­нительности, а у А. Аграновского в «Жизни Исаева» это рассказ о творческой целеустремленности.