Глава VI Жанры, объединенные целью «Создание образа предмета речи»

§ 1. Жанр - художественно-публицистический

Образной формой отражения действительности является ис­кусство, поэтому не случайно жанры этой группы называются ху­дожественно-публицистическими. Анализируя античную эстетику, А. Ф. Лосев отмечает, что, «по Аристотелю, искусство... обяза­тельно есть совмещение общего и единичного. Общее здесь та­ково, что оно является принципом для понимания всего подпадаю­щего под него единичного, а единичное здесь таково, что оно имеет значение не само по себе, но - лишь в свете своей соотнесенности со своим общим» (Лосев 1975: 357). Эта мысль проходит сквозь века развития эстетики. «Искусство, - пишет Гегель, - выражает дух в индивидуальном своеобразии и в то же время очищенным как от случайного наличного бытия и его изменений, так и от внеш­них условий, и притом выражает объективно для созерцания и представления» (Гегель 1973: 205).

Почему же нужно искусству это единичное? Здесь, конечно, не место для изысканий о природе искусства. Нам нужно найти подход к жанровой форме текстов, объединенных целью «создание образа предмета речи», понять их «устройство» и, следовательно, требования к технике письма. Поэтому в предельно сжатом виде приведем ответ, который дает на поставленный вопрос психология искусства. Л. С. Выготский, говоря о сути восприятия художест­венного произведения, отмечает: «Основой эстетической реакции являются вызываемые искусством аффекты, переживаемые нами со всей реальностью и силой, но находящие себе разряд в той дея­тельности фантазии, которой требует от нас всякий раз восприятие искусства. Благодаря этому центральному разряду чрезвычайно задерживается и подавляется внешняя моторная сторона аффекта, и нам начинает казаться, что мы переживаем только призрачные чувства. На этом единстве чувства и фантазии и основано всякое искусство» (Выготский 1998: 277).

Чтобы пояснить мысль Выготского, напомним, как в фильме «Волшебная сила искусства» школьники выстрелами из рогаток и прочего (кто как мог) атаковали экран, на котором развертывались события «Неуловимых мстителей». Это у них, против всяких пра­вил, эмоции разрядились не в фантазии, а в реальных действиях,

что и вызвало смех у другой аудитории - у зрителей картины «Вол­шебная сила искусства». А теперь повторим самое главное для нас в рассуждениях Л. С. Выготского: «На единстве чувства и фантазии и основано всякое искусство». Следовательно, если жур­налистика претендует на то, что в числе ее жанров есть формы, родственные художественным произведениям, неминуемо прихо­дится заключить, что такие журналистские тексты обязаны опи­раться на «единство чувства и фантазии». А чувство и фантазию, необходимые для восприятия (и добавим: для создания) художест­венного или же художественно-публицистического произведения, надо как-то пробуждать, активизировать. Средством такой акти­визации и является в широком смысле образность произведения, отнюдь не только в смысле наглядности (человек, пейзаж, событие нарисованы, «как живые». Хотя и это в художественном образе может быть, ведь такое представление свойственно фантазии), но и в смысле «впечатления предмета» (Выготский 1998: 61). Ил­люстрируя это создаваемое художественным текстом «впечат­ление предмета», Л. С. Выготский обращается к описанию Днепра в «Страшной мести» Гоголя. Писатель, по словам ученого, «создает явно фантастическое представление какой-то чудесной реки, ни­мало не похожей на настоящий Днепр и нимало не реализуемой в наглядных представлениях. Когда Гоголь утверждает, что Днепр - нет ему равной реки в мире,-в то время как он на деле не при­надлежит к числу величайших рек, или когда он говорит, что “ред­кая птица долетит до середины Днепра”, между тем как любая птица перелетит Днепр несколько раз туда и обратно,-он не только не приводит нас к наглядному представлению Днепра, но уводит нас от него в согласии с общими целями и задачами своей фантас­тической и романтической “Страшной мести”. В том сцеплении мыслей, которое составляет эту повесть, Днепр действительно не­обыкновенная и фантастическая река» (Выготский 1998: 59).

Вполне представимый фантастический Демон в картине М. Врубеля или непредставимый реальный Днепр в «Страшной мести» (мы действительно не можем представить себе реку какой- то невероятной, с океан, ширины, но птицы, мы знаем, ведь и океан перелетают) - единичные, индивидуализированные художествен­ные образы, которые должны быть связаны «со своим общим», должны в своем «своеобразии выражать дух» (см. выше). Как писали в недалеком прошлом, в искусстве «представления сос­тавляют нечто целое в пределах каждого произведения. Они уже здесь тесно взаимодействуют, переплетаясь друг с другом, допол-

няя друг Друга, проникая друг в друга, сливаясь в целостную со­вокупность, в сложный единый образ. А в такой целостности худо­жественные представления обретают замечательную способность служить носителями не только предметного и эмоционального, но также идейного содержания» (Раппопорт 1978: 96). Художествен­ный образ, следовательно, связан с художественной концепцией.

Поскольку мы говорим о журналистике, надо отметить, что образы, создаваемые в художественно-публицистических жанрах, имеют документальную основу и соотносятся с актуальными со­циальными проблемами, служат для представления и для своеоб­разного анализа этих проблем. Итак, нам предстоит, во-первых, выяснить, какими лингвотекстовыми средствами автор может со­здать индивидуализированный образ, который позволит адресату получить наглядное представление о человеке, событии, явлении или эмоциональное впечатление от них. Во-вторых, нам нужно по­нять, как выражается социальная значимость, социальная оценка предмета речи, включенность его в актуальную социальную про­блематику.