§ 4. Художественно-публицистические жанры

Завершим последний раздел книги характеристикой художест­венно-публицистических жанров, уже упоминавшихся при рассмот­рении структурно-содержательных характеристик текстов данной группы.

1. Очерк

Очерк - художественно-публицистический жанр, в котором в образной форме запечатлевается общественное явление, проблема, событие. Все это делается через раскрытие действий и пережи­ваний человека - героя и автора. По содержанию принято выделять несколько типов очерков - путевые, портретные, судебные, проб­лемные. Коротко мы покажем эти разновидности.

1. Путевой очерк

Название говорит само за себя - автор путешествует, накап­ливает впечатления от увиденного и затем делится ими с адреса­том. Путевые очерки часто циклизуются. Это и понятно: длинное путешествие не уложить в один небольшой текст. Этнографический материал, экзотика, дорожные происшествия, дорожные встречи, сопоставление чужой и привычной родной жизни - все это отра­жается в путевом очерке. Как правило, это тексты с событийной композицией, выполненные в форме авторского «я».

Перед нами два путешествия вокруг света - знаменитый «Фрегат “Паллада”» И. А. Гончарова (публикации в виде отдель­ных очерков - 1855-1857 гг. Отдельной книгой -1857 г. Собр. соч. М., 1959. Т. 2, 3) и «Вокруг света» Н. Г. Гарина-Михайловского (1904 г. Соч. М., 1986. С. 244-281). Изложение ведется от первого лица (авторское «я»), это участник события, наблюдающий, ос­мысливающий все, что происходит вокруг него. Картины эти могут изображаться в настоящем и в прошедшем времени. Настоящее время создает репортажный эффект - одновременности действия и рассказа о нем. Эту форму использует Гарин-Михайловский:

Скрылись из виду берега прекрасной Японии. Наш путь на Сандвичевы острова. Кругом все тот же беспредельный, тот же и в бурю синий Тихий океан. Едва заметные широкие волны равномерно поднимают и опускают наш пароход. А между тем эти волны высотой в многоэтажный дом. Но они

широки, равномерны и потому не чувствительны. Солнце све­тит, греет палубу и ярко блестит, переливая изумрудом и би­рюзой след нашего парохода <...> Время идет однообразно, я знакомлюсь со своими спутниками.

И. А. Гончаров использует прошедшее время:

Пошел дождь и начал капать в каюту. Место, где я сидел, было самое спокойное, и я удерживал его до последней край­ности. Рев ветра долетал до общей каюты, размахи судна были все больше и больше. Шторм был классический, во всей форме (т. 2: 204).

Сама суть жанра объясняет внимание автора к приметам про­странства и временным показателям. Это хорошо видно в цикле хотя бы по заголовкам:

От Кронштадта до мыса Лизарда, Атлантический океан и остров Мадера, Плавание в атлантических тропиках, На мысе Доброй Надежды — у Гончарова; На пароходе в Тихом океане, Гонолулу, Сан-Франциско, На американской ферме - у Гарина-Михайловского.

Но и в отдельном очерке это внимание к пространству и вре­мени сохраняется. Вот третий очерк из цикла «Вокруг света» - «Гонолулу». Только несколько фрагментов:

Приятно увидеть опять землю, а тем более такой исклю­чительно счастливый уголок вечной весны, как Гонолулу; Из- за зелени уютно выглядывает город. Праздничное тихое утро; Мы ходим по улицам; Вот городская ратуша; Мы приехали на пароход к закату. Солнце садится, золотя даль синего оке­ана; И уж кончено все, уже темно, и вспыхивают светлые, яркие звезды в темно-синем бархатном небе; наш пароход уже движется... тонет берег в темной дали, и постепенно исчезают огни милого, сразу очаровавшего нас Гонолулу.

То же самое мы видим у Гончарова, с поправкой на форму времени (прошедшее). Вот очерк «Капштат» из главы «На мысе Доброй Надежды» (т. 2: 115-131):

Задолго до въезда в город глазам нашим открылись три странные массы гор, не похожих ни на одну из виденных нами; День был удивительно хорош: южное солнце, хотя и осеннее, не щадило красок и лучей; улицы тянулись лениво, домы стояли задумчиво в полуденный час и казались вызолоченными от жаркого блеска; Устав и наглядевшись всего, мы часов в шесть воротились в гостиницу; Мы пошли опять гулять. Ночь была теплая, темная такая, что ни зги не видать, хотя и звезд-

пая. Каждый, выходя из ярко освещенных сеней по лестнице на улицу, точно падал в яму. Южная ночь таинственна, прек­расна, как красавица под черной дымкой: темна, нема; но все кипит и трепещет жизнью в ней, под прозрачным флером.

Когда мы собираемся ознакомиться с путевым очерком, мы обязательно рассчитываем на субъективность описания. Если нам нужны объективные данные о какой-либо точке земного шара, мы обращаемся к справочникам и научным трудам: это и точнее, и короче, и полнее. А путевой очерк раскрывает перед нами мир в эмоциональном восприятии автора: природа, чужая культура, люди - все это пропущено через восприятие и переживания автора и при­звано столь же эмоционально воздействовать на адресата. А для этого, как уже не раз говорилось, нужны яркие детали, динамика впечатлений, интересные события, вообще новизна информации. Из приведенного уже материала хоть немного, но все-таки можно увидеть, как эмоционально и красочно подается пейзаж. Точными деталями создается образ того или иного попутчика и прочих людей, встретившихся автору в его путешествии. Вот, например, солдат американской армии Фрезер у Гарина-Михайловского:

Каждый день в семь часов утра высокий и тонкий амери­канец, мистер Фрезер, уже меряет быстрыми большими ша­гами палубу. На нем фланелевый утренний костюм и белые штиблеты. К завтраку он переоденется, к обеду наденет смо­кинг.

У Гончарова в двух томах «Фрегата» сотни мини-портретов, детали отобраны так точно, что, несмотря на беглость характе­ристик, читательское воображение способно мгновенно воспроиз­вести нарисованную картинку:

Третьего дня оба миссионера явились в белых холстинных ишяпах, в белых галстуках и в черных фраках, очень серьезные (т. 3: 175). Или еще: Я пробрался как-то сквозь чащу и увидел двух человек, сидевших верхом на обоих концах толстого брев­на, которое понадобилось для какой-то починки на наших су­дах. Один, высокого роста, красивый, с покойным, бесстраст­ным лицом. Это из наших. Другой, невысокий, смуглый, с во­лосами, похожими, и цветом и густотой, на медвежью шерсть, почти с плоским лицом и с выражением на нем сто­ического равнодушия: это — из туземцев. Наши пригласили его, вероятно, вместе заняться делом (т. 3: 266).

Разнообразны событийные элементы таких текстов. Наиболее популярный тип мы уже схематично показали: это экскурсии по

новым местам - посещаются города, другие поселения, хозяйст­венные предприятия, парки и т. д. Ср. у Гончарова: Утром, дня за три до отъезда, пришел ко мне Посьет. «Не хотите ли ос­мотреть канатный завод нашего банкира? — сказал он мне. — Нас повезет один из хозяев банкирского дома, американец Мег- фор». Далее этот эпизод, и снова любопытные детали и авторские эмоции: Машины привезены из Америки: мы видели на фабриках эти стальные станки, колеса; знаете, как они отделаны, вы­полированы, как красивы - и тут тоже: взял бы да и поставил где-нибудь в зале, как украшение (т. 3: 218).

Включаются события в виде рассказов героев. Например, один из попутчиков Гарина-Михайловского, Н. {француз и довольно легкомысленный. Ему лет тридцать. У него прекрасные бело­курые волосы, красивые равнодушные глаза, холеные усы. Что- то детское в нем, капризное, беспечное и скучающее), расска­зывает о своей японской жене «из чайного домика», жене на время, на год, как тут произошло. Об этом периоде Н. и рассказывает.

Авторы фиксируют свои переживания. У Гарина-Михайлов- ского: В открытую дверь мы невольно залюбовались шедшим уроком; В каком-то очаровании красиво сливаются в этом про­зрачном мраке огни города и блеск звезд; Нечто тоже оше­ломляющее. План банка напоминает наш русский для внешней торговли банк на Морской. Но, конечно, в масштабе, в не­сколько раз увеличенном и притом в десять этажей. У Гонча­рова: Мысль ехать как хмель туманила голову, и я беспечно и шутливо отвечал на все предсказания и предостережения, пока еще событие было далеко; Странное, однако, чувство одолело меня, когда решено было, что я еду: тогда только сознание о громадности предприятия заговорило полно и от­четливо. Радужные мечты побледнели надолго (т. 2: 12); Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на море (т. 2: 208).

Авторы анализируют увиденное, сопоставляют его с россий­ской жизнью. Например, у Гарина-Михайловского:

А приспособления при перевозке и хранении фруктов, мя­са, рыбы, птиц, масла! Вагоны-холодильники, склады, ледни­ки... Общество таких вагонов и складов дает и теперь 50 про­центов дивиденда, а начало с 400 процентов. Начало с 200 вагонов и нескольких складов, а теперь у них 80 тысяч вагонов и склады везде. Как приспособляются, как торопятся приспо­собиться железные дороги к жизни! Попробовали бы запра-

вилы дорог здесь разыгрывать из себя таких невменяемых, таких не желающих считаться с требованиями окружающей их жизни, таких даже не понимающих совершенно этой жиз­ни, каковы наши заправилы.

У Гончарова: В этом японском, по преимуществу триде­сятом, государстве можно еще оправдываться и тем, что «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Чуть ли эта поговорка не здесь родилась и перешла по соседству с Востока к нам, как и многое другое... Но мы выросли, и пого­ворка осталась у нас в сказках. В Японии, напротив, еще до сих пор скоро дела не делают и не любят даже тех, кто имеет эту слабость (т. 3: 125).

Из всех этих смысловых элементов и складываются и от­дельный путевой очерк, и циклы путевых очерков. Причем эта традиция освящена веками. Вот несколько цитат из «Хожения за три моря Афанасия Никитина» (событие 1466-1472 года. Л., 1986. Букву «ять» мы обозначаем большой буквой Ь): В салтанове же дворЬ семеры ворота, а в воротех седит по сту сторожев да по сту писцов кафаров. Кто пойдет, ини записывают, а кто выйдет, ини записывают... А дворъ же его чюден велми, все на вырезе да на золоте, и послЬдний камень вырезан да златом описан велми чюдно. Да во дворЬ у него суды розные (с. 9); Господи боже мой! Натя уповах, спаси мя господи! Пути не знаю, иже камо пойду из Гундустана... А жити в Гундустани, ино вся собина исхарчити, занеже у них все дорого: один есми человЬкъ, ино по полутретья алтына на харчю идет на день, а вина есми не пивал, ни сыты (с. 14); Султан выЬзжает на потЬху в четверть да во вторникъ, да три с ним возыри [поясним: это визири] выезжают. А брат выезжает султанов во понедЬльник с материю да с сестрою. А жонок двЬ тысячи выеждает на конех да на кроватех на золоченых, да коней пред ними простых в доспЬсех золотых (с. 15). Не правда ли, как похоже в принципе на то, что мы видим и в современных текстах.

Недаром в пародии неизвестного автора XVIII века «Письма из Сатурна» (1772 г. Русская сатирическая проза XVIII века. Л., 1986. С. 232-241) воспроизводятся некоторые особенности путевого очерка (а жанровая пародия, как известно, строится на воспроиз­ведении жанрообразующих признаков текста, что вступает в про­тиворечие либо с содержанием, либо с какими-то другими фор­мальными особенностями, введенными для контраста и комичес­кого эффекта). Только несколько строк: Я теперь, любезный друг, в сем счастливом государстве обитаю; Вот, любезный друг

что меня удивило; Нравы и обычаи здешних жителей ничего меня не удивили, потому что они таковы ж, как и на нашем круге... Здесь мот, не расчисляя, достанет ли его доходов на год, проживает оный в два месяца. (И далее говорится о скря­гах, льстецах и т. п., которые «в планете Сатурн» ничем не отли­чаются от земных.) Если бы это был обычный путевой очерк, читатель был бы вправе спросить, зачем же «ездить так далёко», если все равно ты ничего нового вокруг себя не видишь. Но ведь это пародия, а она не про Сатурн, бна про нашу грешную землю, вот все ее грехи и описываются. Нарушение жанровой закономер­ности создает комический эффект.