3. Формы общения с адресатом

Как показывает приведенный материал, автор может вести свое изложение так, что словно бы и не вспоминает о своем адре­сате. Это совершенно естественно при повествовании в форме тре­тьего лица и ракурсе закадрового наблюдателя. Поскольку повест­вователь в таком тексте ничем себя формально не обнаруживает, обращений к адресату не может быть в принципе. При изложении в форме «я» героя также нет обращений к адресату произведения. Но при всех остальных способах изложения с адресатом может устанавливаться прямое общение, то есть повествователь прямо

обращается к нему, что-то поясняет, о чем-то спрашивает, делится с ним своими соображениями и т. п. (Подчеркнем: может уста­навливаться, но совсем не обязательно устанавливается.)

Мы уже видели, что есть изложение в форме «вы», когда ад­ресат поставлен на место повествователя и совершает действия, которые приписывает ему автор. В остальных случаях это общение все-таки более или менее фрагментарно. Например, у М. Булгакова в очерке «Сорок сороков» (Булгаков М. А. Чаша жизни. М., 1988. С. 413-420) использован ракурс «я» исследователя, конечно, по- булгаковски своеобразно: повествователь с разных точек зрения наблюдает Москву, ее «сорок сороков». Он обходится почти без общения с адресатом, упоминает его бегло, между прочим:

Пролетарии выселяли меня с квартиры на том основании, что если я и не чистой воды буржуй, то во всяком случае его суррогат. И не выселили. И не выселят. Смею вас заверить. Я оброс мандатами, как собака шерстью, и научился питаться мелкокаратной кашей. Тело мое стало худым и жилистым, сердце железным, глаза зоркими. Я — закален. (Поясним насчет каши. Булгаков пишет, что люди питались крупой, «в которой по­казались небольшие красивые камушки, вроде аметистов»).

Но общение с адресатом может быть и весьма активным. Девятнадцатый век, можно сказать, с любовью разрабатывал эту сторону художественно-публицистического текста. Чего только не изобретали авторы! Описывая петербургские нравы, О. И. Сен- ковский создает очерк «Петербургская Барышня» (1833 г. Сочи­нения Барона Брамбеуса. М., 1983. С. 189-194). Адресат здесь предстает в образе воображаемого собеседника, которому в конце концов даже предлагается на барышне жениться. Вот несколько иллюстраций (с сокращениями):

Посмотрите, посмотрите!.. Вот она!.. Она выбежала из Английского магазина и верно спешит в Ланггансу. Вот она входит в его лавку!., вот уже исчезла! А, право, жалко, что вы не успели ее завидеть!..Но если вам угодно постоять здесь минут десять, то мы еще увидим ее, когда от Лангганса будет она проходить к мадам Кзавье или к Сиклер... Вы, наверное, где-нибудь ее видели...

— О ком вы говорите?..

Да о той - знаете! - за которою вечно переваливается по тротуару госпожа пожилых лет... Ну, коротко сказать, вы ее знаете и не могли не приметить в нынешнем году на всех почти гуляньях!..

— Кого, однако ж?

Санктпетербургскую Барышню!..

Любезные земляки по уезду! Зачем не подсунетесь вы к Петербургской Барышне?.. Можете ей понравиться, можете получить руку ее... Похлопочите: ей-ей прекрасная партия!.. Я бы усердно желал, чтоб вы на ней женились.

Картинки столичной жизни В. М. Гаршин облекает в форму писем. Очерк так и называется: «Петербургские письма» (1882 г. Сочинения. М.-Л., 1960. С. 394—406). Форма оправдывает и обра­щения к адресату:

Ах, милостивые государи! Придите сюда, в этот наслаж­дающийся и равнодушный город, и поживите здесь зиму, и если у вас есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, вы на себе почувствуете эту, может быть, и непонятную, но реальную и могучую связь между страною и ее настоящею, невыдуманною столицей! Вы увидите, что удары, по всему лицу русской земли наносимые человеческому достоинству, от­зываются, и больно отзываются, здесь; Заранее прошу изви­нения, если в моих письмах читатель найдет иногда разгово­ры, мало относящиеся к столице. (Обратим внимание: в письмах так естествен метатекст.)

Советская публицистика тоже не чуждалась активной формы общения с адресатом. Несколько примеров из военных публикаций (все они в книге: Вставай, страна огромная! М., 1985). Очерк Кон­стантина Симонова «Задержано доставкой...»(Апрель 1944 г. С. 309- 313) насыщен элементами метатекста и обращениями к адресату. Пишет автор о весеннем наступлении (Все движется на запад), дороги размыты, техника тонет в весенних хлябях, самое удобное средство передвижения - пеший ход, потому-то корреспонденции и «задерживаются доставкой» (говоря языком почтового ведом­ства). Все эти обстоятельства повествователь и объясняет своему адресату (с сокращениями):

На этот раз вашему корреспонденту придется начать свою телеграмму с объяснения. События, о которых будет идти речь в этой и последующих статьях, происходили иногда несколько дней, а иногда и месяц тому назад. Однако я не мог вам телеграфировать оттуда, где я был. Единственная при­чина тому - дороги. С них и начну. Представьте себе старое шоссе, сложенное из пригнанных друг к другу огромных бу­лыжников, застигнутое где-то в самой середине ремонта, ког­да рабочие выворотили все эти камни один за другим из грун-

та и так оставили тут же на месте, не успев ни убрать их, ни переложить. Это первое. Второе. Представьте себе, что сверху на эти вывороченные камни налито полметра жидкой грязи, которой некуда стекать, потому что по обеим сторо­нам шоссе на одном с ним уровне стоит еще более глубокая грязь. <...> Все, что я написал вам о дорогах, конечно, лишь отрывочные наблюдения. И это не главное, о чем я хотел вам сказать. Главное - человек, идущий сейчас вперед по этим дорогам.

Серия очерков Бориса Горбатова названа «Письма к товарищу» (опубликованы в газете «Правда» в 1941-1944 гг. С. 110-141). Как видно из названия, тексты эти имеют форму писем. Их адресат - «товарищ» - обобщенный образ советского человека, сражающе­гося на фронте и в тылу. Отсюда такие, например, характеристики:

Товарищ! Где ты дерешься сейчас? Я искал тебя в боях под Вапняркой, под Уманью, под Кривым Рогом. Я знал, что найти тебя можно только в жарком бою; Помнишь городок на далекой границе?; Товарищ! Я хочу тебе рассказать об Иг­нате Трофимовиче Овчаренко из колхоза «Червоный яр». Ты ведь знаешь, как рвутся мины? Точно хлопушки. Сначала свист, потом треск; Товарищ! Где ты был первого сентября? Может, шел в атаку? Может, лежал в обороне? В этот день я ехал на фронт и видел то, чего никогда не забуду; Ты ждешь от меня новогоднего тоста, товарищ? Слушай! За нашу род­ную землю! За наш Донбасс!

В качестве последней иллюстрации используем зарисовку Все­волода Вишневского «На “охотнике”» (1942 г. С. 59-63). «Это бы­ла на “охотнике” двадцать восьмая тревога за день, - пишет автор. - Время: пятнадцать ноль-ноль». В конце отмечено: «Моторы ре­вели. Катер пронесся над местом, где был добит враг, и повер­нул». Изложение ведется в форме первого лица: «На катере все было нагретым, раскаленным. Моторы ревели. Когда от перепол­нения чувств закрывались мои глаза, мир становился огненно-кро­вавым. Это солнце просвечивало сквозь веки, почти обжигая». Есть одно обращение к адресату. Мы говорим о данной публикации потому, что на этом материале хотим показать «ограничение» ад­ресата: обращение идет не ко всем читателям, а только к выде­ленной группе:

Открой глаза и смотри вновь и вновь на Балтику, если ты русский моряк и способен читать морскую природу. Вот белые облака, сверкающие до блеска, вот голубизна воздуха

и вод - цвета родного флага. Смотри не отрываясь в этот необъятный небосвод, и пусть слышен только свист ветра на дозорном катере, разве ты не слышишь музыки над всей Балтикой с палуб незримых прошлых и будущих русских эскадр! И да сопутствует тебе всегда несокрушимое упорство и воля в выполнении твоего морского воинского долга, - ими отли­чались те, кто вывел Россию на морские пути...

3. Точка зрения

Все эти «техники письма» обеспечивают особое качество из­ложения в художественно-публицистическом тексте, а именно - особый эффект, при котором мы ощущаем, с какой позиции ведется изображение предмета речи. Конечно, всё это более тщательно отрабатывается в художественных текстах. Но и в журналистском творчестве можно отметить такие приемы.

Мы видели, что разговор снайпера Дубовца с товарищами дан, потому что его слышит повествователь. Уход героя на позицию рисуется с точки зрения смотрящего ему вслед корреспондента. Покажем фрагмент из уже рассмотренной зарисовки В. Вишневс­кого:

Вой моторов вверху и внизу слился. Дистанция сокраща­лась. «Охотник» дал первый выстрел. Трассирующий след по­тянулся вверх, как казалось, не очень быстро... Еще, еще не­много... Что-то резко, ослепительно сверкнуло, на мгновение затмив сияние дня. «Юнкере» исчез из глаз, на его месте хлес­тал бомбово-бензинный фейерверк.

Эта картина нарисована человеком, наблюдающим ее с борта катера, это его оценка скорости («казалось, не очень быстро»), его волнение («еще, еще немного»). Это он вначале говорит: «Что- то сверкнуло». А рядом матрос сразу оценивает происходящее профессионально точно: «На своих бомбах взлетел».

Наиболее сложно организуется изложение, когда, как форму­лируется в различных исследованиях, нет тождества того, кто ви­дит, с тем, кто говорит (Шмид 2003: 112). Этот случай мы также уже рассматривали, вспомним описание аварии самолета в очерке Г. Бочарова «Выход один: жизнь». Говорит там повествователь- автор. Но «видит» герой, читатель его глазами видит краски, его ухом слышит звуки, живет его чувствами. В публицистическом тексте это, разумеется, отдельные сигналы другой точки зрения, но они важны именно для создания наглядности и впечатления от

сообщаемого, для конкретизации описаний, что, как уже не раз было сказано, является необходимым условием художественного изложения. Рассмотрим только одну публикацию - зарисовку Е. Воробьева «Поле боя» (1941 г. Огненная метель. М., 1973. С. 37-44). Она выполнена в форме третьего лица, ракурс повест­вователя - закадровый наблюдатель. В повествование все время врываются детали, подаваемые с позиции разных героев, точка зрения может быть выражена эксплицитно, но может присутство­вать и имплицитно. Например:

Стемасов со всех ног бросился к горящему ящику: Беляков видел, как Стемасов подбежал к ящикам, лег на землю, затем пополз по слякотному грязному снегу: В руках у него оказалась саперная лопата. Он закидал горящий ящик мокрой землей, сбил пламя.

Представим себе, что нет точки зрения командира батареи, а просто с авторской точки зрения описываются действия Стемасова. Тогда построение изложения могло быть примерно таким: «Сте­масов бросился к горящему ящику, потом лег на землю и пополз по слякотному снегу». И здесь мы вынуждены остановиться, по­тому что не знаем, что делать с саперной лопатой. Это с позиции Белякова она просто «оказалась» в руках Стемасова. А автору со своей позиции так нельзя сказать, он должен объяснить читателю, откуда эта лопата взялась. Допустим: «пополз по снегу, наткнулся на брошенную саперную лопату».

Еще фрагмент:

По дороге, ведущей в Спас-Рюховское, двигались гуськом танки. В момент, когда их увидел Беляков, танки были разме­ром со спичечные коробки, не больше.

Понятно, что такая характеристика («со спичечные коробки») может быть дана только с позиции бойцов батареи. Точка зрения и в этом, и в предыдущем фрагменте обозначена выделенными словами. Но такого сигнала может и не быть:

Было почти невероятно, что костер еще не погас. В нем дотлевали те самые сучья и ветки, которые артиллеристы успели наломать и подбросить в огонь до бомбежки. А ведь целая вечность прошла с той минуты, как санинструктор Ботвин начал возиться с котелком.

Восприятие времени («целая вечность прошла») дано с позиции героя, который до отмеченного момента пережил бомбежку и ус­пел подбить танк.

Не нужно забывать и о несобственно-прямой речи: здесь, не­смотря на то что сохраняется форма авторской речи, в высказы­вании звучит голос героя и присутствует его, в прямом и переносном смысле, взгляд на вещи:

Танк стоял на месте как ни в чем не бывало. Еще выстрел. Снаряд угодил по соседству в стог соломы, и тот сразу взялся ярким пламенем... Стемасов тут же приободрился: Да ведь хорошо, что он влепил снаряд в стог, просто замечательно. Сам того не замышляя, он высветил цель и в то же время ослепил фашистов.

Слова «Да ведь хорошо... просто замечательно» - это, ко­нечно, слова героя. Это его радость, его смекалка, хотя по форме перед нами авторское повествование.

Мы рассказали о повествователе, а теперь нужно рассмотреть, о чем же он повествует.