Текст № 79

***

Калина и впрямь оказалась хороша. Пока мы возвращались к санкам, я всю дорогу сощипывал со своего пучка и глотал морозно хрустящие ягоды прямо с плоскими костяными лепешечками внутри.

Возле вязанки уже успел кто-то побывать: кругом наслежено куриными крестиками и строчками пятипалых продолговатых печаток.

– А-а, гости пожаловали! – обрадовано сказал дедушка. – Это вот сорока накрестила: искала, не обронили ли чего. Она все подберет: и съестное, и несъестное. Обронил пуговицу – сгодится и пуговица, отнесет в старое свое гнездо. Забыл ножичек – также дай сюда! Такая она. А это вот – лиска… Так, мимоходом. Не лиска, а сам Лис Патрикеевич: вот тут и лапку поднял, нажелтил под наши санки… Ну веселый народ!

Дедушка снял с себя опояску и, привязав к вязанке, подергал ее, пробуя на крепость.

– Так… Сейчас, стало быть, и отчалим.

– А как же санки? – не понял я.

– А санки мы вот так… – Дедушка перевернул их вверх полозьями и положил сверху вязанки. – Вот так вот.

Оказалось, он собрался тащить камыш прямо по льду, волоком. Возок и правда легко и послушно поволокся за дедушкой.

– Ты давай, иди вперед, посоветовал он. – А то на камышовые хвосты наступишь да и упадешь. А лучше полезай на воз, а то небось от ног отстал.

На широких, открытых местах дедушка бегом разгонял свой возок, сам же, отбросив опояску, отстранялся с дороги, и тогда камышовый ворох скользил сам собой без всяко упряжки, в таких случаях я тоже разбегался, догонял копнушку сзади, падал на ее пологий пушистый хвост и некоторое время, раскинув руки и ноги, сладко затихнув, катился вместе.

У выхода из болота остановились передохнуть. Над нами взметнулись черные ольхи, усыпанные обильно уродившимися черными шишками. Отсюда, с ольховых верхов, доносился не то перезвон, не то пересвист, а больше походило на тонкий и мягкий звук, какой издает бахрома из стеклянных трубочек.

– Щеголя! – упредил мой вопрос дедушка. – Шишки теребят.

И верно, внизу, под деревьями, и далее вокруг на белой пороше темнели мелкие ольховые крылатки. Иногда легким дуновением их подхватывало и относило прочь, и тогда, взмелькивая на солнце прозрачной пелеринкой, окружавшей темное семечко, крылатки походили на летнюю танцующую в воздухе мошкару.

Птицы не выдержали нашей близости, шумно снялись и, не перерывая стеклянного гомонка, в характерном для щеглов качельном вверх-вниз, вверх-вниз полете и в черно-желто-красном мелькании скрылись за тальниковым гребнем.

Щеглов уже давно не стало, а дедушка все глядел и глядел в ту сторону, забывшись.

– Одно слово – птицы! – наконец сказал он с грустным восхищением.

– Куда захотели, туда и полетели. Ни тебе вода, ни огонь – все нипочем. То-то воля! Да-а… А я и сам… Иной раз завеюсь, запропастюсь куда ни то… Аж душа возликует! Займется радостью и согласием со всей этой тишиной и благодатью. И ты как в младенчестве, как заново народился. Все тебе чуется внове. И как земля пахнет, и кора, и снег. И забываешь про все на свете и про себя самого: и что у тебя болит, и что ломит, и про еду не помнишь, про утробу свою… Одни глаза да уши… Да мир в душе.

(По Е. Носову)