Выписки из дневника 1921 г.1

§ 95. А) Общим путем для доминанты служит не морфологический участок, но целое движение (или заменяющий его мысленный комплекс), на который наматываются новые ознакомления в новых участках среды.

В жизни и в обработке такого доминирующего вектора находятся во взаимодействии всяческие рецепторы, как те, которыми определяется соприкосновение, так и те, которыми создается контроль.

В) Во всяком образе есть предвидение контактное, увязанное с рецепцией на расстоянии.

Это сложный комплекс контактно-тактильной и болевой проверки зрительного [образа].

По тактильно-контактным признакам (опытам) перестраивается и истолковывается зрительный образ.

Проект [реальности] и его проверка

а) По зрительным рецепциям — предвкушение тактильного [восприятия] , предвидение предстоящей реальности.

б) По акустической рецепции — предвкушение зрительного [образа].

§ 116. Доминанта связывается и индивидуализируется именно эмо-тивным тоном, который продолжает сцеплять до известной степени и идейное содержание жизни, и общий склад деятельности при данном одностороннем возбуждении человека. Доминанта может продолжать свое влияние на психику и жизнь и тогда, когда она опустилась ниже порога сознания...

§ 172 (начало января 1922 г.). Эмоция как целое деятельное состояние души инертна! Она по преимуществу углубляет доминанту, дает ей устойчивость. Поэтому она в особенности перетягивает к себе и в своем направлении толкует различные побочные раздражители — толкует в духе своего настроения.

Биологическая роль ее важна, как махового колеса, укрощающего пне на одном определенном устремлении, не дающего ей подчиняться случайным побочным импульсам и направляющего ее на определенные достижения.

Выписка из дневника 1922 г.²

§ 190. Эмоции — дело высших этажей головного мозга, прежде всего -коры! Недаром эмотивная окраска переживаний выпадает у дементика в первую голову. Высшая эмоция далека от непосредственного контакта со средою, она в сфере проектов, предощущений, видений. Контактное восприятие близоруко.

' Архив АН СССР, ф. 749 (А. А. Ухтомского), оп. 1, п. 90. ² Архив АН СССР, ф. 749, on. I, № 148, § 190 — 22 III 1922; § 186 —12 V 1922.

236

§ 196. В нашем предметном мышлении стадия доминанты есть пер-ная стадия всего прочего прогресса.

[Далее Ухтомский записал мысли о трех стадиях контикальной доминанты.]

1. Стадия доминанты, безразлично привлекающая к себе в качестве поводов возбуждения всевозможные рецепции.

2. Стадия образования условного рефлекса, когда из множества действующих рецепций доминанта выдавливает группу рецепций, которая для нее в особенности биологически интересна (выработка адекватного раздражителя для данной доминанты).

3. Стадия более или менее исключительной связи данной доминанты с данным рецептивным содержанием, когда каждый из контрагентов (внутреннее содержание и внешний образ) будет вызывать и подкреплять исключительно друг друга, тогда как прочая душевная жизнь перейдет к новым текущим задачам и новообразованиям.

Извлечения из записной книжки, август, 1923 г.3

§ I. Для меня лично точками отправления в этом учении служили, с одной стороны, идеи Введенского, с другой — общие данные Шарринг-тона о реципрокной координации нервных актов. Лишь спустя много времени после того, я стал знакомиться с данными лабораторий И. П. Павлова, когда основные мысли о принципе доминанты у меня уже сложились, так что павловские данные, подкрепляющие значение этого принципа, служили для меня только ободрением и подтверждением:

очевидно, мы прикасаемся к подлинной истине, если открываем ее, подходя столь различными путями и от самых различных точек отправления.

Записи 16—21 августа 1923 г.

Физиологическая лаборатория в Александрии (Новый Петергоф)

§ 10. Симпатия к среде, устремление к ней, положительный тропизм в отношении среды (а значит, и симпатический рефлекс на среду) даны уже в искании кислорода, воды, пищи, в искании самки, даже в искании собеседника. Как характерно, что все это было просмотрено теми мыслителями, которые видели во всяком рефлексе принципиальное уклонение от среды. Какая сильная предвзятость должна была таиться в этих душах! Эта предвзятость и таит в себе корни солипсического брюзжания;

патематизма и тому подобных болезней духа!

§ 11. Пьер Бонье⁴ остроумно оттеняет то обстоятельство в нашей организации, в силу которого у нас очень много слов и понятий о внешнем для нас мире и о болезненных нарушениях внутри нашего тела, но у нас удивительно скудные слова и понятия об уравновешенной, собственно физиологической норме нашего существа. Состояние «максимума жизнс-сохранения» почти не поддается нашему познаванию! В обыденной речи состояния равновесия и здоровья не имеют определений. Мы говорим:

<'Мне хорошо, я себя прекрасно чувствую». Наша машина, когда она в порядке и урегулирована, смазана, работает без шума, без разгоряче-ния, без толчков, ее ход нечувствителен и непрерывен. Движение жизни в нас молчаливо, наша физиологическая деятельность ощущается однообразно, и потому эта бесконечная деятельность жизни кажется равновесием, покоем! Не чувствуют, что живут и преуспевают тогда в жизни, вне себя, в объективном! Чувство своего внутреннего состояния отсут-

³ Архив АН СССР, ф. 749, on. I, № 145.

⁴ P. Bonnier. Defense organism et centres nerveux. Paris, 1914, стр. 35—36.

ствует, нет потребности в словах для обозначения того, чего не ощущаешь и чего не представляешь. И особенно в области физиологии и психологии мы убеждаемся, что состояние счастья не имеет истории. То, что вызывает в нас зато живое впечатление, — это удары, неровность,. трение, состояние болезни и несчастия.

Для них впечатления и выражения изобилуют; мы определяем их для себя и для других. И это естественно. Человек в обмороке, в припадке теряет сознание, в нем нарушено равновесие, нарушена его моральная и физическая самоуверенность: и тут есть нечто такое, что определяют, о чем есть что сказать. Но когда он приходит в себя и в равновесие, он сам говорит: «это больше ничего». Он что-то заметил,. перед ним было что-то, когда ему недоставало сознания и равновесия. Возвращение в состояние здоровья, в обладание сознанием и равновесием, — это не заслуживает имени и это не высказывается никаким словом. И это «ничего» есть восстановление деятельности, той постоянной функциональной бдительности, того бодрствования, без которых люди не могли бы стоять на ногах одной секунды.

Врач должен был бы говорить: этот больной утратил нечто могущественное и превосходное, которое его держало на ногах! Это «ничего»,. о котором успокоительно говорит больной, должно бы быть всем для медиков, физиологов и философов. Это «ничего» и есть «максимум» жизнесохранения Авенариуса. У Бонье выгодно подчеркивается, что он [максимум] не есть по своему существу покой, нирвана, самоудовлетво-„рение, «подушка успокоения», но напротив—наибольшая бдительность, функциональное бодрствование в ожидании новых заданий жизни. Успокаиваемся для прошлого, чтобы быть во всеоружии перед лицом наступающего! Наилучшим образом мы встречаем «среду», узнаем ее, приспосабливаемся в ней, когда забываем о себе! И большей частью мы приспосабливаемся к среде, чтобы не чувствовать себя! Когда мы себя не замечаем, тогда все кажется объективнЕДМ. Оттого так долго не примечается «трансцедентальное», внутреннее, «субъективное»^ своя внутренняя деятельность, вносимая повсюду! Человек возвращается к равновесию в себе для того только, чтобы снова воспринимать внешнее!