Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек в современном городе. Монография
.pdf
51
отразившаяся в архитектуре модернизма, поднявшей на щит эстетику
индустриальной эпохи [87; 146, с. 273].
Первые проекты массового жилья в европейских странах
разрабатывались известными градостроителями и архитекторами:
представителями Чикагской школы урбанистики, В. Гропиусом, Л. Корбюзье,
Л. Мис ван дер Роэ и др., а в СССР – М. Гинзбургом, уже в 1928 году
заявившим о необходимости замены устаревшего термина «постройка»
современными понятиями «сборка» и «монтаж», т. е. о необходимости
перехода на рельсы индустриализации всего массового жилищного
строительства. Такой переход должен был решать две основные экономические
задачи: во-первых, строительство должно было стать максимально дешевым
для потребителя; во-вторых, должно было быть выгодным для производителя
жилья. И средством решения данных задач стали такие базовые принципы
массового жилищного строительства, как индустриализация, унификация и
типизация [47, с. 157-158; 106; 165, с. 15, 22]. А главным фактором,
повлиявшим на формопонимание в архитектуре того времени, как писал сам
М. Гинзбург, стал образ машины [34, с. 97]. По мнению С. Ситара, «образ этот
выражается такими характеристиками, как деловитость, динамизм, трезвость,
отсутствие ложного романтизма, точность, уверенность, практичность и,
разумеется, машиноподобность, культ которой подпитывался всеобщим
энтузиазмом по поводу научно-технической революции» [150, с. 10]. Таким
образом, одним из самых распространенных архитектурных явлений XX века
стала модернистская массовая жилая застройка [165, с. 13], производство
которой было поставлено на поток в разных странах мира.
Фундаментальными предпосылками повсеместного распространения и
развития массового многоквартирного жилья были идеи сильного государства
и стремление к равенству: «право на достойное жилье распространялось по
миру куда успешнее, чем демократия, свобода слова или расовое равенство»
[165, с. 31]. Общими чертами данного процесса стали стандартизация и
государственное участие, однако реальная практика массового строительства в
52
разных странах серьезно отличалась, поскольку определялась многими
факторами, в том числе особенностями культурных представлений населения,
структурой общества, ролью государства в городском строительстве,
демографическими и миграционными процессами, различиями в
архитектурном контексте строительства и т. д. Так, например, в США
строительство массового жилья столкнулось с глубоко укорененным в
американской (протестантской) культуре индивидуализмом и традиционно
сильной опорой на рыночные механизмы, недоверием к государственному
вмешательству и убежденностью человека в том, что в решении своих проблем
он должен полагаться только на себя. Тем не менее, как самое дешевое
средство решения жилищной проблемы в XX веке в США появились
многоквартирные дома. Однако очень скоро эти дома превратились в зоны
преступности и насилия, изоляции и угнетения этнических меньшинств, а
политика городских властей, финансирующих данные проекты, оценивалась
горожанами как «смесь высокомерной заботы и расизма» [165, с. 43].
Своеобразным символом краха идеи массовой жилой застройки в США стал
снос жилого комплекса для бедных слоев населения на 2800 квартир ПруиттАйгоу Хоумс, спроектированного Минору Ямасаки [165, с. 37].
Скорее негативным, чем позитивным, можно назвать и опыт
строительства массового жилья в европейских странах, которые вслед за США
в 1970-е годы закрыли все спонсируемые государством программы массовой
застройки. Напротив, в крупных городах восточных стран с большой
плотностью населения, переизбытком дешевой рабочей силы, сильным
влиянием государства на экономику и коллективистским характером культуры,
таких как Индия и Китай, многоквартирное жилье рассматривается как жилье
для привилегированных слоев населения, недоступное для бедных горожан.
В советской России массовое строительство жилья рассматривалось
властью не как товар и средство развития экономики, а как реализация одного
из базовых прав советского человека, которое было обязанностью государства
и фундаментом его социальной политики; как условие формирования
53
«передового человека» эпохи социализма [165, с. 8, 202]. Самым масштабным
проектом массового жилья в СССР стало строительство пятиэтажных домов без
лифта, получивших в народе название хрущевок. Автором данного проекта,
реализованного в 1950-60 годы, был инженер Виталий Лагутенко, главный
конструктор Архитектурно-планировочного управления и энтузиаст
панельного домостроения. Беспрецедентный подъем массового жилого
строительства в эпоху Хрущева, а затем и Брежнева, позволил советскому
народу решить многие социальные проблемы послевоенного времени, а дома,
построенные за 12 рабочих дней конвейерным способом, стали символом
советской повседневности, ключевым образом социалистического государства.
Уже в 1970-е годы советской властью было провозглашено, что в СССР
строится почти половина объемов жилого строительства всего земного шара
[165, с. 195]. Такие панельные дома («панели») строились и в других
социалистических странах, например в ГДР.
Условия такого ускоренного строительства объясняют и особенности
массового жилья в советской России, в отличие, например, от западных стран.
Прежде всего, это низкое качество строительства; весьма «скромные» габариты
квартиры и низкие потолки; однообразие типовых микрорайонов; их
расположенность на окраинах города; высокий уровень социального
разнообразия и т. д. В силу данных особенностей такое жилье считалось
«скорее приемлемым, чем привлекательным» [165, с. 209]. Кроме того, если на
Западе «башни и коробки» проектировались известными архитекторами с
мировым именем, то в СССР хрущевки и брежневки, самый распространенный
тип застройки, создавались индустриальным, конвейерным способом, что не
могло не создавать монотонности и однообразия самой застройки. Так, по
данным исследователей, к 1980 году 70 % жилья в Москве было создано как
конструктор из готовых деталей [165, с. 203].
Таким образом, многоквартирные дома типовой застройки в XX веке
стали основным массивом любого крупного города. Известный российский
урбанист Г. Ревзин называет такие микрорайоны трущобами современной
54
эпохи [133, с. 139-140; 165, с. 18]. Насколько уместна данная метафора по
отношению к современным городским микрорайонам? Чтобы ответить на этот
вопрос, обратимся опять же к историческим фактам. Известно состояние
городских кварталов, где проживало беднейшее население, в эпоху
средневековья и даже в XIX веке. Так, в 1720 году один из путешественников,
описывая проведенную в Эдинбурге ночь, писал, что он «был вынужден
прятать свою голову между простынями из-за запаха отбросов, выкинутых
соседями на задний двор дома. На узких улочках старого города сточные воды
текли по канавам, свиньи и другие животные рыли землю в поисках еды, помои
бесцеремонно выливались из окон домов» [26, с. 270]. Даже в шекспировском
театре «Глобус», вмещавшем в себя почти три тысячи зрителей, не было
туалетов какого-либо рода [26, с. 245]. Таким же удручающим было состояние
жилищ лондонских рабочих, выразительно описанное Ф. Энгельсом в его
работе 1845 года «Положение рабочего класса в Англии»: «Дома, от подвала до
самой крыши битком набитые жильцами, настолько грязны снаружи и внутри,
что ни один человек, казалось бы, не согласится в них жить. Но всё это ничто в
сравнении с жилищами, расположенными в тесных дворах и переулках между
улицами, куда можно попасть через крытые проходы между домами и где грязь
и ветхость не поддаются описанию; здесь почти не увидишь окна с целыми
стёклами, стены обваливаются, дверные косяки и оконные рамы сломаны и еле
держатся, двери сколочены из старых досок или совершенно отсутствуют, ибо
в этом воровском квартале они собственно не нужны, так как нечего красть.
Повсюду кучи мусора и золы, а выливаемые у дверей помои застаиваются в
зловонных лужах» [193].
Однако по мере развития городов, улучшения их благоустройства,
улучшаются и жилищные условия городского населения. Но трущобы как
пристанища бедноты не исчезают из современных городов: в настоящее время
в них, по данным статистики, живет около миллиарда человек [39, с. 46; 165,
с. 162-164]. Яркое описание таких трущоб, которые находятся в
непосредственной близости от фешенебельных районов Мумбаи, дает
55
Г. Д. Робертс в своем романе «Шантарам», основанном на фактах реальной
биографии автора: «На близком расстоянии хижины представляли собой
жалкое зрелище. Они были сооружены из кусков пластмассы и картона или
тростниковых циновок, натянутых на тонкие бамбуковые шесты, воткнутые в
землю. Полом в них служила земля. Кое-где, правда, виднелись бетонные
проплешины и островки каменной кладки – остатки домов, некогда стоявших
на этом месте, но давно снесенных» [136, с. 186]. Наводнения в сезоны
тропических ливней, инфекционные болезни, пожары, уносящие десятки
жизней обитателей, – обычное явление в таких поселениях бедноты [106].
Рис. 1, 2. Дхарави – известные трущобы Мумбаи, в которых, по официальным данным
проживает более 1 миллиона человек, по неофициальным данным – около 3 миллионов.
Режим доступа: https://trinixy.ru/111847-kak-ustroena-zhizn-v-truschobah-mumbaya-dharavi-51-
foto.html
Когда бы и где бы такие трущобы ни существовали, все их, по мнению
Г. Ревзина, объединяют следующие особенности. Во-первых, это полное
отсутствие иерархии домов: лачуга короля трущоб здесь ничем не отличается
от лачуг других обитателей. Трущобы – это «образ равенства и
коллективности» [133, с. 140]. Во-вторых, в таких поселениях отсутствует
прошлое: здесь нет ни кладбищ, ни памятников, ни старинных зданий. Но здесь
нет и будущего: трущобы существуют до тех пор, пока лачуги не будут
снесены новым хозяином земли, задумавшим построить на этой территории
гостиницу, ресторан или торговый центр. Именно эти особенности объединяют
трущобы современного индийского города с микрорайонами других городов.
56
Микрорайон – это место, где отсутствует историческая память, отсутствует
прошлое и будущее, так как дома, построенные здесь промышленным
способом, имеют фиксированный срок годности. Например, для «хрущёвок» он
составлял 25 лет. В таком микрорайоне отсутствует социальная иерархия, он
представляет собой «воплощенный пространственный образ равенства» [133,
с. 156]. Микрорайон – это территория «с нулевой семантикой», «место скуки»,
которая, по мнению исследователей, оказывает гнетущее воздействие на
психику человека [106; 192, с. 126-146; 197; 200].
Если исключить из сравнения значительно более высокий уровень
благоустройства современных микрорайонов, то единственным их отличием от
трущоб Мумбаи является отсутствие в них какого-либо сообщества,
объединенного общностью целей, ценностей и установок, даже если это
элементарные цели выживания, как в трущобах [106]. Именно эти цели, когда
люди выживают только за свой счет, когда они знают, что никто им не может
помочь, превращают трущобы Мумбаи – Дхарави, в которых сегодня
проживают около 1 млн. человек, к наиболее творческим экосистемам планеты
[164, с. 489]. Несмотря на внешний хаос, это хорошо организованная, сложная и
вполне управляемая среда, резервуар талантов, изобретательности, жизненной
стойкости и упорства, где процветают неформальная экономика и
неформальное взаимодействие.
Рис. 3, 4. Трущобы в Мумбаи, где процветает неформальная экономика и неформальное
взаимодействие. Режим доступа: https://trinixy.ru/111847-kak-ustroena-zhizn-v-truschobah-
mumbaya-dharavi-51-foto.html
57
Современный же «спальный район» – это, по определению
В. Л. Глазычева, скорее хоспис – пространство, «разомкнутое» территориально,
духовно, экономически, социально. «Он экстерриториален – все, что в нем
происходит, происходит не в нем. Его единственная ценность, которая и
определяет цену квадратного метра, – это расстояние от дома до метро и время,
которое нужно на этом метро ехать до того места, где есть какая-то –
экономическая, политическая, социальная, информационная – активность. В
лучшем случае в спальном районе можно создать торговый центр и что-то там
концентрировать – но тогда все вымирает на километр вокруг», – пишет по
этому поводу Г. Ревзин [132, с. 36]. Здесь нет ничего, что объединяло бы
жителей района в сообщество, в собрание граждан – civitas. Школа,
являющаяся центром общины и главным социальным институтом микрорайона
в скандинавских странах, в России в силу объективных обстоятельств утратила
свою социальную функцию и превратилась в закрытое учреждение, охраняемое
соответствующими службами и обнесенное забором [106].
В «строчной» многоэтажной застройке современных микрорайонов
исчезли и улица, и двор – интимное, соразмерное человеку пространство,
которое выполняло важные социальные функции: функцию социального
контроля, общения и трансляции социального опыта. Двор в течение многих
веков выступал как важный структурирующий принцип организации
повседневной жизни горожан – в нем проходили все значимые события жизни
человека: свадьбы, похороны, дни рождения, обсуждение городских новостей и
событий мировой политики. Здесь происходили и первые уличные драки, и
первое признание в любви, и детские игры и ссоры. Здесь формировалось
сообщество, которое сохраняло свою значимость долгие годы: «Двор был
местом памяти, хранилищем событий. Человек в нём вырастал и выходил в
большой мир. Двор становился городским гнездом, из которого птенцы
вылетали в большую жизнь» [152, с. 28].
Исследования, проведенные западными урбанистами К. Линчем и
Л. Чавлом, показало, что самые счастливые дети живут в самых бедных
58
районах города: здесь они чувствуют себя свободно, они гуляют, играют,
выбирают друзей, общаются с друзьями и природой – все эти преимущества
создает для них двор и дворовое сообщество [24, с. 427]. Сегодня же в больших
городах вместо дворов – обширное междомовое пространство, не ставшее для
человека «своим», не освоенное им и создающее эффект «разомкнутого»
пространства. Зачастую здесь отсутствует даже природа – «природа,
отступившая далеко за пределы города, изгнанная с его улиц, заключенная в
резервации городских парков» [47, с. 343].
Добавим к сказанному психологические проблемы человека, который
«чувствует себя неуютно в бетонном ящике квартиры, подвешенном на высоте
десятого этажа» [47, с. 176], духовные проблемы, связанные с геометрической
простотой, монотонностью, однотипностью городской среды [39, с. 93; 197;
200], а также транспортные, экологические и другие проблемы, обусловленные
высокой плотностью жилой застройки.
Мертвый город – так называется горожанами один из новых
микрорайонов Оренбурга, стремительно разросшийся в постперестроечную
эпоху. Мертвым он был назван в 90-е годы, когда микрорайон в течение ряда
лет оставался зоной «замороженного» строительства. Железобетонные каркасы
недостроенных панельных домов напоминали руины разбомбленного города.
Сейчас этот микрорайон возродился, разросся, но старое название прочно
закрепилось в сознании горожан, несмотря на наличие официального названия
– «Звездный городок». Народное наименование оказалось весьма живучим,
возможно, потому, что наиболее соответствует сути этого района: высотные 1219-этажные дома, построенные вплотную друг к другу, минимум озеленения,
парковок, свободных площадей. Некоторое разнообразие в этот скучный
индустриальный пейзаж вносят типовая школа, аквапарк, торговый центр. Это
место с нулевой семантикой, место, в котором нет социальной иерархии, нет
прошлого и, вероятно, нет будущего, поскольку так же, как и «хрущёвки»,
такие типовые постройки имеют определенный срок эксплуатации. Это
трущобы постиндустриальной эпохи – потомки трущоб эпохи раннего
59
индустриализма. Поэтому название микрорайона оказывается вполне
соответствующим его семантике. Не случайно в ходе эмпирического
исследования «Образ города Оренбурга: культурологический анализ»,
выполненного в 2017 году, ни один из респондентов не назвал этот микрорайон
в качестве привлекательного или любимого района города [103; 106].
По мнению Г. Ревзина, многоквартирный дом имеет довольно ощутимый
привкус репрезентации власти, поэтому страны с устойчивой авторитарной
традицией (Китай, Россия) отдают предпочтение именно такой форме
расселения и такому типу жилья, в отличие от стран Запада, где национальным
типом жилья является пригородный коттедж, как в США, или таунхаус, как в
Англии. В России же национальным типом жилья является многоквартирный
дом [133, с. 153].
Древнеримский теоретик архитектуры Витрувий еще в начале I века до
н. э. вывел формулу триединства архитектурного строения, которая стала
основой архитектуры на все последующие века: «прочность – польза – красота»
[30, с. 19], или, говоря современным научным языком, триединства
конструктивной, функциональной и эстетической составляющих в любом
архитектурном проекте. Если прочность, т. е. конструктивная составляющая
современного микрорайона – это предмет анализа архитекторовпрофессионалов, то его функциональные и эстетические характеристики,
«польза» и «красота» выходят за границы узкоспециального знания. Эстетика
современного микрорайона, его жесткие геометрические формы – это «эстетика
машинного производства и его продукции» [47, с. 224], функция современного
микрорайона – «завод по производству жизни» [133, с. 152], «машина для
жилья» (Л. Корбюзье). И проживание в такой безжизненной среде только
усугубляет психологические, духовные, социальные проблемы горожан, о
которых писали как классики урбанистики [29; 60; 126]; так и современные
авторы [39; 106; 165; 192; 197; 200].
Модернисты строили здания (house), а не дома (home, «домашний очаг»).
Они больше исходили из собственного понимания задач архитектуры как
60
искусства, чем понимания простого и уютного человеческого жилья.
Увлеченные своими новаторскими идеями, они мало задумывались над тем, что
превращает здание в дом и как будут чувствовать себя люди, проживающие в
этих «каменных джунглях». Их архитектура как всякое произведение искусства
призвана была воздействовать прежде всего на «стороннего наблюдателя»,
«зрителя», их волновало скорее общее впечатление от здания, чем задачи
повседневной жизни горожан. Модернизм стал антитезой «дому». Так
оказались перечеркнуты века стремлений, физической и эмоциональной
потребности и привязанности к дому [172, с. 291-292]. Как когда-то
протестантизм привел к предельной рационализации всех сфер общественной
жизни западных обществ, так и модернизм в архитектуре XX века «выдвинул
требование полной и безоговорочной рационализации не только сложившейся
системы понимания действительности, но и самой жизни, самой этой
повседневной действительности, – требование, в котором слышится отчетливое
эхо гегелевской утопии тождества бытия и мышления» [150, с. 9-10].
Как подчеркивает Дж. Фландерс, модернизм своими корнями уходит в
страны, где отсутствует само понятие дома как домашнего очага (например, во
Франции), где основная часть жизни горожан протекает в публичном
пространстве и уличная жизнь является главенствующей для человека. В нем
отсутствует дух дома. Героем этой эпохи становится фланёр – созерцатель,
праздный гуляка, «который "движется среди приливов и отливов движения, в
самом центре беспредельности и бесконечности. Быть вне дома и чувствовать
себя везде как дома; видеть мир, быть в центре мира и все же оставаться
укрытым от мира" – это его идеал» [172, с. 292]. Фланёр, этот бесцельный
странник по городу в поисках прекрасного, абсолютно одинок и анонимен,
обособлен от дома и семьи.
Приверженность традиционным эмоциям, связанным с понятием дома,
стремление создать собственное пространство, чувство уединения и комфорта
порождает в западных странах движение субурбанизации, масштабность
которого приобретает характер «исхода из городов». Субурбии – коттеджные
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]