Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек в современном городе. Монография
.pdf
91
соотносился с праздником, пространством максимальной свободы человека,
снятия всех табу и запретов, отмены социальной иерархии, различий в
социальных статусах, отчуждения и принуждения. Следствием отмены
запретов и ограничений становятся такие пороки, как пьянство, жестокость,
обжорство и проституция, когда свобода превращается во вседозволенность.
Образ города в картине мира того времени утопичен: это «иное царство», где
осуществляется мечта земледельца, его «идеал сытого довольства» [182, с. 154].
Такую культуру, пользуясь терминологией В. Тэрнера, автор называет
лиминальной (от лат. limen – порог), поскольку ее носители живут в двух мирах
одновременно: в земном и небесном граде, в мире человеческой истории и в
мире утопии, мифа. Базовым типом личности в этой культуре является
лиминарий, один из самых архетипических и консервативных типов личности,
который сохранялся в крестьянской культуре России даже на протяжении XIX
века. Праздничный образ города нашел свое отражение в русском фольклоре, в
прикладном народном творчестве.
Постепенно с развитием личностного начала в земледельческой культуре
возникает новый тип личности, который также утопичен, как и лиминарий, но
его утопия обращена не к прошлому, а к будущему. Этот тип личности,
который начинает активно проявлять себя на стадии распада земледельческой
культуры и развития городов, автор называет пассионарием. Энергия
пассионариев направлена на освоение новых невозделанных земель,
строительство границ, крепостей, городов – на превращение хаоса в Космос,
разумное, упорядоченное и организованное пространство. Образом города
становится Космос, который наиболее ярко выражается в градостроительных,
архитектурных проектах эпохи, приобретающих символическое значение.
Следствием такой пассионарной вспышки стал небывалый размах
градостроительства с XVI века, возникновение новых городов и в целом
усиление рационального начала не только в градостроительстве, но и в
государственном управлении России. «Если ламинарий – пассивный,
довольствующийся утопией в ее сакрально-праздничных формах
92
психологический тип, то пассионарий – активный, стремящийся
социализировать утопию, воплотить ее в реальность в архитектурных, т. е.
эстетических, и в то же время в государственных формах, поставить ее на место
утопии» [182, с. 158], – пишет Н. А. Хренов. Однако город для пассионария –
это прежде всего военное поселение, которое наиболее полно выражает его
представление о разумно, правильно организованном пространстве.
Следующий тип личности отказывается от утопии и сосредотачивается
исключительно на деятельности, связанной с развитием торговли, ремесел и
промышленности. Это тип мещанина-предпринимателя, который наиболее
активно проявил себя в западной культуре и для которого характерна
расчетливость, практичность, ориентация на максимальное получение прибыли
и увеличение собственности. В России XIX века этот тип особенно активно
проявил себя в купеческой и предпринимательской среде, в том числе в
культуре старообрядцев. Архетипом образа города становится ярмарка, которая
занимает огромное место в городах XIX века, постепенно трансформируясь в
промышленную и художественную выставку. Присущую мещанину картину
мира репрезентирует уже не праздник и не архитектура, а массовая культура, в
основе которой также лежат законы рынка.
Продолжая мысль Н. А. Хренова, следует отметить, что, на наш взгляд,
этот тип горожанина и образ города-ярмарки достаточно активно представлен в
российской культуре и сейчас, в культуре XXI века, хотя образом города скорее
может быть назван торговый центр – современная версия ярмарки. Сохраняет
свое значение и массовая культура, которая является репрезентантом городаярмарки. Однако изменения в культуре на рубеже XX-XXI веков не могли не
отразиться на нашем восприятии города и на психологическом типе
современного горожанина.
Сегодня в связи с активным развитием и распространением
информационных технологий, все чаще разные исследователи используют в
своих работах аналогию города и интернета [38; 89; 132]. Город – это
физический интернет, это «место встречи» огромного числа людей, место
93
максимально широкой и интенсивной коммуникации. И городу присущи те же
особенности, которые характеризуют информационное пространство
интернета: виртуальность, гипертекстуальность, интерактивность,
глобальность, анонимность, креативность, мозаичность [94, с. 34-52]. С другой
стороны, численность, плотность и гетерогенность населения – три главных
критерия, которые, по мнению урбанистов, отличают город от других
человеческих поселений, – это критерии, присущие в высшей степени и
интернету.
Современные информационные технологии меняют само
коммуникативное пространство города. Во-первых, в интернет постепенно
перемещается общественная активность горожан, которая раньше
сосредотачивалась на городских площадях, улицах, ярмарках и т. д. Интернет
потенциально способен вместить в себя все население даже самого большого
города, в силу чего совокупные действия горожан имеют возможность
многократно интенсифицироваться и превратиться в «интеллектуальный
шторм». Во-вторых, увеличивается количество социальных сфер, в которых
происходят эти взаимодействия – это не только межличностное общение, но и
экономические, политические, социальные, культурные и пр. связи и
возможности. А значит, благодаря интернету резко возрастает разнообразие
доступной человеку информации и, как следствие, возрастают его
возможности. В-третьих, происходит значительное уменьшение роли и
значения массовой коммуникации и массовой культуры, сопровождающееся
ростом интерактивного, индивидуального взаимодействия.
Каким же будет психологический тип горожанина в культуре
постиндустриального (информационного) общества? По мнению Г. Ревзина,
моделью человека будущего будет «киборг», который делает инструмент
частью своего тела и за счет этого обретает некие сверхспособности [133,
с. 249-250]. На наш же взгляд, этот тип горожанина, вероятнее всего, будет
вновь лиминарием – человеком, живущим одновременно в двух мирах: мире
реальном, физическом со всеми его проблемами и противоречиями и миром
94
виртуальным, в который он сможет уйти от всех потрясений и бед реального
мира. Для современного человека интернет становится способом «выбраться из
пузыря повседневности» [121, с. 128] и окунуться в яркий и разнообразный мир
виртуальных артефактов. По мнению А. С. Панарина, именно этот нереальный,
виртуальный мир во многом выполняет в современной культуре функции
мировых религий: «Современное духовное производство (в широком смысле
как производство информации….) во многом наследует функции мировых
религий. Оно создает кумиры и авторитеты, независимые от властей
предержащих и местной национальной традиции. Оно противопоставляет
сущему должное, то есть создает на массовом уровне эффект упования» [123,
с. 294]. Однако между мировыми религиями и современными СМИ есть и
существенные различия. Если религия поддерживает в человеке дух аскезы,
СМИ формируют потребительскую, гедонистическую, эскапистскую мораль.
Религия выполняет в обществе функцию ценностной интеграции людей, СМИ
обеспечивают их интеграцию лишь на уровне целей (целей опять же
потребительских, гедонистических), но не на уровне сдерживающих моральных
норм.
Развитие науки и техники идет к тому, что очень скоро каждый человек
при помощи самых разнообразных технических устройств сможет перенестись
в любую точку земного шара и увидеть воочию все достопримечательности
великих городов, почувствовать цвета, звуки и запахи уникальных городских
ландшафтов и ощутить эффект полного присутствия. Развитие и
распространение таких технологий способно полностью изменить наше
представление о том, что является реальностью, а что таковым не является.
Большую часть жизни человек будет проводить на грани между миром
материальным и миром изображений, звуков и сообщений, поступающих к
нему из разнообразных гаджетов. Однако все эти искусные имитации
реальности не способны дать человеку то, что может дать и ради чего
существует реальный город – это чувство личностной вовлеченности человека
в событийность города, участия в ней всей полнотой своей жизни,
95
реализующейся в общении, в деятельности. В этом общении участвует не
только наш разум, но и наши телесность, эмоции со всеми их сильными и
слабыми сторонами, потенциалом и ограничениями. Этот предметно-вещный,
телесно-поведенческий, деятельностно-событийный мир – онтологически
базовая реальность, главный аспект нашего существования как людей. В то
время как виртуальный мир с его анонимными и бестелесными
коммуникациями – иллюзорный мир, лишенный самого важного момента –
всех проявлений человеческой экзистенции, включающей отношения с другими
людьми [188, с. 9-10; 190].
Конечно, нужно быть полным пессимистом, чтобы не замечать тех
огромных возможностей и преимуществ, которые дают современному человеку
новейшие информационные технологии, создающие стимулирующую среду
для самопознания, обучения, развития, развлечений и т. д. Эти преимущества и
возможности всем хорошо известны. Однако усиление их значения в
современном обществе таит в себе риск стирания грани между уникальным,
аутентичным опытом, приобретаемым человеком в жизни, и мастерски
сделанным, легкодоступным дубликатом (симулякром) и, как следствие, риск
обесценивания самой реальности, обесценивания реального города. А значит,
житель города становится не просто фланёром по глобальному
информационному пространству – анонимным, одиноким, обособленным от
реального мира, но сторонним наблюдателем, зрителем, безучастным и
равнодушным к судьбе города и людей, в нем живущих.
На наш взгляд, этот тип горожанина-лиминария, по всей видимости, уже
не будет иметь каких-либо ярко выраженных национальных примет, в нем не
будет ничего русского, немецкого или французского.… Средства массовой
информации как центры духовного производства в современном обществе
«непрерывно сдвигают и сталкивают те или иные культурные слои, выравнивая
поле культуры, создавая единое социокультурное пространство. Это означает,
что система производства сознания стала действительно глобальной, она
производит все более универсальных людей» [123, с. 335]. Таким образом,
96
«современный человек уходит из естественных социальных локусов в большой
мир, … он становится "гражданином вселенной"» [123, с. 320], социальным и
культурным отщепенцем, безродным "гражданином мира" [123, с. 352].
Современный «киберфланёр» [121, с. 158] – это житель «глобальной
деревни», которую предрекал канадский культуролог Г. М. Маклюэн задолго
до появления интернета, Homo universalis – продукт глобализации и
информатизации современных обществ. «Глобальная деревня» означает отказ
от того, что составляет сущность самого города как специфического
коммуникативного пространства. И очевидно, что у такого города не может
быть хорошего будущего.
2.2 Феномен провинции в социокультурном измерении
Понятие «провинция» приобретает свой особый смысл только в
сопоставлении с понятием «столица», «столичный город», который
О. Шпенглер характеризовал как «чудовищный символ и хранилище
полностью освободившегося духа, средоточие, в котором сконцентрировался
ход всемирной истории» [187, с. 101]. С позиций великого философа,
разделение на мировые столицы и провинцию – это главная антитеза
общественной жизни, затмевающая собой все остальные: «Всё теперь
провинция – и село, и малый город, и город большой, за исключением этих
двух или трех точек. Нет больше дворян и буржуазии, нет свободных и рабов,
нет греков и варваров, нет правоверных и неверных, есть лишь жители
мировых столиц и провинциалы» [187, с. 101-102]. Мировая столица и
провинция, городской квартал и крестьянский дом относятся друг к другу как
кровь и камень, как душа и интеллигенция [187, с. 105].
В современных обществах, по мнению Б. Уилсона, глубочайшее
разделение между людьми также проходит не по расе, возрасту, классу или по
97
типу поселения – «оно лежит между мегаполисами и всем остальным:
деревнями, пригородами, городами и поселками, которые неизбежно отстают в
непрерывной гонке инновационной экономики. В этом смысле термин
«столичный» несет дополнительное значение возможностей и красивой жизни,
и, естественно, он связан с неким элитизмом – политическим, культурным и
социальным, – который вызывает все более сильное негодование» [164, с. 12].
В современной российской науке отношение к провинции и
провинциальному городу также достаточно противоречиво. С одной стороны,
российская провинция рассматривается как «тормоз» реформаторской
деятельности столицы, как главная причина откатов и срывов
модернизационных процессов в России. С другой – трактуется как «настоящая,
истинная» Россия в противовес «неукорененной» Москве [59, с. 78].
Таким образом, и в отечественной, и в западной науке существует
достаточно жесткое противопоставление столицы, мирового города, с одной
стороны, и провинции, провинциального города – с другой. Поэтому, очевидно,
в урбанистике так много работ – известных и неизвестных – о великих городах
мира: Уруке, Хараппе, Вавилоне, Риме, Афинах, Лондоне, Париже, Нью-Йорке
и др., и так мало качественной литературы о провинциальных городах, в том
числе российских. Эта сфера урбанистики по преимуществу отдана на откуп
историкам-краеведам, исследующим малые города своей «малой родины», их
генезис и историю, культурное наследие и роль в развитии локальной
территории, региона. Можем ли мы сегодня говорить об особой роли
провинции и провинциальной культуры в развитии всего общества или
цивилизации? Или же эта роль действительно ограничивается локальной
историей? Ответ на этот вопрос приобретает особую актуальность на рубеже
XX-XXI веков в условиях активно трансформирующейся России, одной из
главных особенностей которой является огромное разнообразие регионов и, как
следствие, «анклавный» характер российской модернизации.
В российской гуманитарной науке пока не существует единого,
общепринятого определения провинции. Разные авторы дают свои определения
98
этого феномена, исходя из своих исследовательских задач и методологических
парадигм. В целом же в результате анализа различных дефиниций, можно
выделить два основных семантических аспекта в трактовке понятия
«провинция»: 1) это характеристика удаленности определенной территории от
центра, 2) административно-территориальная единица в составе страны.
Также разнообразны трактовки исследователями феномена
провинциальной культуры. Как считает И. А. Купцова, для анализа культуры
провинции вполне уместно использовать понятие «локальная культура»,
которое определяется как «культура, рассматриваемая в определенном
пространственно-временном континууме безотносительно к ее масштабу и
количеству выделенных признаков» [81, с. 12]. В таком случае
провинциальную культуру можно определить как специфическую форму бытия
общенациональной культуры, обладающую определенным своеобразием,
обусловленным специфическими условиями ее существования.
С точки зрения С. В. Пирогова, различие между провинциальным и
«глобальным городом», столицей состоит в степени инновационности или
представленности новых элементов в образе жизни и среде жизнедеятельности
их жителей. Автор утверждает, что для ментальности провинциальных городов
характерен разрыв между традиционным и современным укладом жизни.
Поэтому сознание и поведение жителей провинции амбивалентно и
антиномично. Провинциальность – синдром маргинальности: культурной,
статусной, территориальной [129, с. 131-132]. Следует отметить, что в данных
рассуждениях о специфике провинции понятие «маргинальность» приобретает
по преимуществу негативный оттенок, ассоциируясь с социокультурной
ущербностью, неполноценностью личности или социальной группы. Однако
понятие маргинальности, если понимать под ним промежуточное положение
индивидов и групп, может характеризоваться и позитивными параметрами, на
что указывают разные исследователи [105, с. 5-6; 148, с. 113].
Рассмотрим, какой смысл может содержать понятие маргинальности
применительно к провинции и провинциальной культуре. Прежде всего,
99
следует подчеркнуть, что дихотомия «традиционность - современность»
является базовой для ранних теорий модернизации, которые осмысливали
традицию как препятствие на пути к современности, подлежащее
обязательному слому, преодолению. Однако в более поздних теориях
обосновывается неправомерность противопоставления традиций и новаций,
традиционности и современности, отождествление одних с отсталостью, а
других – с прогрессом, имеющим универсальный характер. Более того,
признается, что общество, разрушающее традиционные механизмы
обеспечения социального порядка, само подвергается хаосу и разрушению, так
как традиция обеспечивает
а) легитимацию социальных реформ через апелляцию к традиционным
ценностям;
б) социокультурное единство и консолидацию общества вокруг целей
общественного развития,
б) определенный баланс целей стабильности и развития.
А значит, успешная модернизация возможна только при условии опоры
на собственную традицию, использования традиции как предпосылки
модернизации.
Во-вторых, маргинальным является любое общество, вставшее на путь
кардинальных реформ, так как главной проблемой модернизации, в какой бы
стране она не происходила, является проблема взаимодействия традиций и
новаций, адаптации элементов, заимствованных из других культур, к исконной
культурной традиции и легитимации социальных перемен. Поэтому процесс
перехода от «традиционности» к «современности» у некоторых стран, в
частности России, занимает не одно столетие.
В-третьих, известно, что понятие маргинальности применительно к
городу и городской культуре впервые использовал Р. Парк, который считал
маргинальность характеристикой любого города, в том числе крупного центра,
связывая данную особенность с социокультурной гетерогенностью,
динамизмом и мобильностью города. Более того, в современном обществе,
100
когда проблема социальной идентификации личности приобретает особую
остроту, любой человек в какой-то степени является маргиналом. Поэтому
дихотомия «традиционность - современность», характерная для
провинциальной культуры, не является специфической, присущей
исключительно ей характеристикой.
Попробуем осмыслить данный феномен с позиций других
методологических парадигм. Так, в рамках современной цивилизационной
теории феномен провинции осмысливается в контексте взаимодействия
большой и малой традиции культуры (Р. Редфилд, М. Сингер). «Большая
традиция» находит свое отражение в общенациональных формах культуры, в то
время как «малая традиция» представляет собой локальное проявление
общенациональной культурной специфики и в большей степени связана с
этническим уровнем культуры. «Большая традиция» воплощает в себе
унифицирующее, гомогенизирующее начало любой культуры, «малая
традиция» – ее вариативность, разнообразие, сложность. В силу этого культура
любой зрелой цивилизации имеет широкое социальное, территориальное и
временное разнообразие, а также определенные устоявшиеся механизмы
взаимодействия между различными уровнями, элементами культуры, ядром и
периферией культуры и пр. Именно это разнообразие «малой традиции»
позволяет характеризовать культуру любой цивилизации как «цветущую
сложность», обеспечивает ее адаптивный потенциал, возможность
приспосабливаться к самым различным обстоятельствам. Такая культурная
гетерогенность присуща, прежде всего, российской цивилизации. Обладая
определенным ценностно-смысловым единством, локальные культуры России
предельно разнообразны и самобытны, что объясняется природноклиматическими, культурно-историческими факторами их формирования и
становления, особенностями этногенетических и этноконфессиональных
процессов в различных регионах страны и т. д. И в то же время, существуя в
условиях цивилизации имперского типа, данные культуры выработали общие
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]