Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек в современном городе. Монография
.pdf
31
1.2 Город как общественное пространство
Как было отмечено выше, в современной урбанистике до сегодняшнего
дня не сложилось единой и общепризнанной концепции города, его четкого и
однозначного определения. Какова сущность города, его смысл и миссия в
мировой истории? Что является главным признаком города, отличающим его от
других человеческих поселений? Какой из признаков может быть положен в
основание типологии городов? Ученые-урбанисты предлагают разные подходы
к определению города, к трактовке его ключевых характеристик, к выделению
оснований типологии городов и др. [129, с. 22-26]. Например, в концепции,
предложенной известным российским урбанистом В. Л. Глазычевым, главным
признаком, отличающим город от «негорода», является наличие единого
самоорганизующегося сообщества, выступающего в качестве активного
субъекта социально-культурной политики города [35; 36; 37], то есть наличие
единого городского сообщества. Рассмотрим этот аспект, который, безусловно,
является одним из самых значимых при определении сущности города.
Город – это «пространственно структурированная форма совместного
существования людей» [1, с. 15]. А значит, город – это не просто точка на карте,
обозначающая территориальное поселение, а сообщество людей, проживающих
в данном поселении. Именно наличие такого сообщества превращает город-urbs
в город-civitas. С того времени, когда возникли первые города, большая часть
жизни горожанина проходила в общественном пространстве, которое
выполняло важнейшие социальные функции: социализации, коммуникации,
социального контроля, поддержания городской идентичности и т. д. И характер
этого пространства, его использование горожанами всегда был теснейшим
образом связан с конкретными условиями существования общества:
историческими, культурными, социально-политическими и т. д. Например, весь
греческий мир был цивилизацией, состоящей из сотен самоуправляемых
полисов, население которых составляло от 1 до 50 тыс. человек. И для греков
полис был прежде всего сообществом горожан, а не просто физическим
32
объектом. Когда греки говорили о городе, они называли его не «Афины», а
«афиняне» [164, с. 102]. В древнегреческом городе-полисе главным центром
общественной жизни, пространством социального взаимодействия была агора
(«место собрания») – прародительница демократического общества и всей
западноевропейской цивилизации. Агора была местом торговли и
одновременно центром общения и дискуссии, средоточием политической
жизни полиса. На агоре могло собираться до 6 тысяч жителей города –
свободных граждан, принимающих важные, ответственные решения, от
которых зависела судьба каждого горожанина и всего города [147, с. 61]. По
мнению историков, здесь «публичная и приватная жизнь гражданина
сливались, одно не отличалось от другого» [164, с. 108].
В Древнем Риме таким центром общественной, политической и
культурной жизни города стал форум – рыночная площадь, которая, по сути,
выполняла те же социальные функции, что и древнегреческая агора. По
мнению Г. С. Кнабе, наиболее значимой чертой образа жизни жителей Рима
была публичность повседневного существования человека, который
воспринимал себя прежде всего как гражданина «вечного города» [73]. Местом
социальных взаимодействий были также термы, самыми известными из
которых стали термы Каракаллы, построенные в 212-216 гг. Здесь граждане
«вечного города» «могли ощутить себя настоящими римлянами, частью
единого целого, а не фрагментами толпы. Убогость частной жизни
компенсировалась величием» [164, с. 143-144].
Традиция устройства общественных бань из Римской империи была
впоследствии унаследована и адаптирована в исламских городах: хаммамы
приобрели здесь особое значение в связи с требованием обязательных
омовений перед молитвой. «В исламских странах хамам, мечеть и базар были
троицей институтов, формирующих основу урбанистической жизни» [164,
с. 154], – пишет по этому поводу британский историк Бен Уилсон. Традиции
устройства общественных бань приспособили к своей культуре также и
японские города, которые использовали их как место ритуального очищения,
33
место социализации, социального взаимодействия и соседской идентификации
[164, с. 154].
В городах доколумбовой Америки центром общественной жизни горожан
была центральная площадь (пласа), которая «была предназначена для
общественных сборищ, функционировала как рынок и одновременно служила
двором центрального храма» [88, с. 145]. Мексиканский город задумывался как
копия космологического пространства, в котором храм и главная
церемониальная площадь приравнивались к центру универсума, имели
сакральное значение [88, с. 147]. Так, вошедшие в 1519 году в Теночтитлан
испанские конкистадоры, привыкшие к грязи, нечистотам и хаосу в своих
средневековых городах, были восхищены масштабом и упорядоченностью
древней мексиканской столицы [88, с. 153].
В средневековом европейском городе таким местом общественной жизни
стали рынок, ярмарка, где люди могли собраться вместе и обсудить последние
новости: «Обмен товарами заставляет людей собираться вместе, собрание
людей порождает общество: встречи, обмен коммерческой информации,
сплетни, умение торговаться, свобода перемещения для женщин, наблюдение
за людьми – первым театром был театр покупателей, принимающих участие в
традиционных ритуалах и драме с непредсказуемым сюжетом. Правильно
организованный шопинг определяет пространство совершенно
урбанистическим образом: торговое пространство – это отделенное внутреннее
пространство, где нет места другим занятиям» [44, с. 193].
На протяжении многих веков существования города таким центром
общественной жизни была и улица, где люди гуляли, отдыхали, общались,
торговали. Улица и двор в городе выполняли важные социальные функции:
функции коммуникации, социализации подрастающего поколения, социального
контроля, обеспечения безопасности и др. По мнению Б. Уилсона, именно
уличная активность всегда была наиболее зримым показателем публичной,
общественной природы городов [164, с. 107].
34
В XVIII веке центрами общественной жизни в европейских городах
становятся кофейни (а затем и основанные в них клубы), которые стали
идеальной площадкой для дискуссий, обмена новостями, обсуждения
насущных проблем городской жизни, политических дебатов и научных споров.
Посетители кафе: джентльмен и жулик, лорд и мастеровой, собравшиеся за
одним столом, представляли собой единое целое, обеспечивали текучее,
динамичное, неформальное общественное пространство, подобного которому
ранее не было. Именно из сообщества в кафе, по мнению Б. Уилсона, возникли
импрессионизм, кубизм, литературный модернизм: беседы и дискуссии,
возникавшие в атмосфере кафе, стали топливом для развития искусства [164,
с. 250-256]. Культура кофеен с присущим ей эгалитаризмом, отсутствием
какой-либо иерархии, постепенно приходит в упадок в европейских городах
вместе с упадком общинной жизни и усилением индивидуализма, со сдвигом от
общественной, публичной активности к сегментации, субурбанизации и
формализации, к эксклюзивным формам общения.
Однако самое существенное влияние на общественную жизнь городов
оказали изменения в самой практике градостроительства, кардинально
изменившие физический облик современных городов. Век мировой истории
между 1848 и 1945 годами, названный эпохой «городской революции», внёс
кардинальные изменения в жизнь города, связанные с головокружительным
ростом городского населения и городов, превращением их в огромные
городские агломерации, развитием транспорта и т. п. Город перестает быть
обществом, объединяющим людей [147, с. 279]. Во-первых, потому что
численность современных городов такова, что в них невозможно представить
какие-либо крупные человеческие объединения. Город включает в себя
огромное количество самых разнообразных этнических, социальных,
конфессиональных, профессиональных и иных групп, разных по своему
мировоззрению, образу жизни, ценностям и установкам. Во-вторых, меняется
сама городская среда в результате массовой автомобилизации населения и
увеличения габаритов зданий, дворовых пространств, дорог. Улицы
35
превращаются в дороги, площади – в парковки, рынки и ярмарки – в торговые
центры. Кардинально изменяются масштабность и пропорции не только
городских зданий, но всего города.
В древних городах как руководство к сооружению не только зданий, но и
целых городов использовались эталонные образы тела. Так, древнеримский
теоретик архитектуры Витрувий в известном своем сочинении «Десять книг об
архитектуре» доказывал, что масштаб и пропорции здания должны
основываться на масштабе и пропорциях человеческого тела. Ориентация на
этот идеал определяла не только строительство зданий, соразмерных человеку,
но и внешний вид целых городов [30, с. 70; 178, с. 193].
Как пишут известные российские урбанисты А. Э. Гутнов и
В. Л. Глазычев, классическим масштабом европейского города на протяжении
столетий был «масштаб сцены» человеческого поведения, на которой не
терялся отдельный человек. Еще в середине XIX века ширина улицы не
превышала 30 метров, и при нормальном зрении человек, находящийся на
одной стороне улицы, мог без труда опознать черты лица человека, идущего по
другой стороне улицы, и даже его жестикуляцию и выражение лица. Длина
«идеальной» улицы не должна была превышать ее ширину более чем в 12-15
раз, а площадь по своей ширине не могла превышать высоту окружающих
построек более чем в 5-6 раз. Таким образом, в старых городах все было
сомасштабно человеку, масштабу улицы и пешеходной площади. Такие
классические характеристики городской среды, соразмерные индивидуальному
человеку, являются и сегодня наиболее привлекательными для восприятия [47,
с. 273-274].
Но с середины XIX века происходит драматический слом в самой
практике градостроительства в результате массовой автомобилизации и
увеличения габаритов городских зданий. С целью обеспечения движения
транспортных потоков увеличивается ширина улиц, две стороны которых
оказываются слишком оторваны друг от друга. Все это приводит к появлению
огромных открытых пространств, «степей» внутри самого города. В массовой
36
многоэтажной застройке исчезает и двор – интимное, соразмерное человеку
пространство, вместо которого возникает огромное междомовое пространство,
способное вместить в себя афинский Акрополь со всеми его храмами и
театрами [47, с. 276]. Если прежде дорога вела до города, а дойдя до ворот
города, превращалась в улицу, то теперь улица в городе превращается в дорогу,
а иногда в шоссе, забитое плотным транспортным потоком.
Таким образом, происходит оскудение городской среды, в которой не
остается места для общественного пространства. «Слишком большое открытое
пространство или многоэтажная застройка превращает общественное
пространство в транзитное» [24, с. 49], а сами города перестают отличаться
друг от друга, подчиняясь складывающейся во всем мире глобальной форме
архитектуры. «Дух места» становится пережитком прошлого, анахронизмом.
«Город теперь – это перевалочный пункт, а не законченный образчик нашего
частного мироздания» [38, с. 221].
Если сравнивать город с живым организмом (как это делает, например,
философ-урбанист Г. Ревзин), то транспорт в нем – это «система внутренних
органов города, нечто вроде городской перистальтики. Только город – это
организм, который выкладывает свои кишки наружу, на самые видные места –
на улицы, площади, проспекты» [133, с. 178]. Эти органы поглощают все
ресурсы организма, загрязняя городскую среду отходами своей
жизнедеятельности и создавая серьезные проблемы для самого организма. За
последние полтораста лет транспорт превратился в тирана и узурпатора
городского пространства, подчинившего весь город и горожан своим
требованиям [47, с. 172].
Изменились в современном городе и функции главного центра
общественной жизни горожан – центральной площади, которая была всегда не
только архитектурной репрезентацией власти, социальной иерархии и
социального контроля, но и центром творческой активности горожан,
средоточием городских практик, местом постоянных взаимодействий и
коммуникаций. Сегодня данное общественное пространство деградирует,
37
превращаясь в центр торговли и потребления [88, с. 57; 166; 176], как в США,
где происходит «товаризация традиционного общественного пространства» [88,
с. 245], либо в пустое пространство, используемое от случая к случаю для
манифестации власти, для проведения демонстраций и митингов, как это часто
происходит в российских городах: «Идеальная русская площадь – пустая,
зачищенная площадь перед райкомом, горкомом, обкомом и, наконец,
Кремлем… Репрезентацией власти является пустота. Пустота без конца и без
края, безграничная пустота» [133, с. 206]. Господствующие в обществе
идеологические установки и ценности, отраженные в городской архитектуре,
формировали иерархию общественных пространств, в которой «аполитичный»
отдых горожан занимал всегда более низкое положение, нежели
идеологическое мероприятие [20, с. 4-5], что еще раз подтверждает мысль
С. Ситара о том, что любой объект архитектуры воплощает присущую своему
времени и месту политическую модель через определенную организацию
городского пространства [150, с. 7].
В современном городе общественным пространством, где сосредоточена
хоть какая-то активность, мог бы быть назван торгово-развлекательный центр,
однако такие объекты, привлекающие к себе ежедневно множество граждан,
действуют как нейтронные бомбы, выжигающие вокруг все очаги городской
активности: ни лавок, ни магазинов, ни кафе на километры вокруг – только
парковки для посетителей [133, с. 219]. Монопольное положение торгового
центра в том или ином районе города обеспечивают ему коммерческий успех,
но губит город социально [50, с. 96].
Таким образом, в течение всей истории человечества города были
гнездами социальной коммуникации, которые с соединяющими их дорогами
образовывали плотные коммуникационные сети, связывающие все
человечество [14, с. 230-383; 151, с. 166]. И «с рождения городов жизнь в них
сводилась к общественной, социализация и дела имели место в публичном
антураже – на агорах, рынках и форумах, банях и ратушах, соборах и церквях»
[164, с. 246]. Но в современном городе не остается мест для общественных
38
пространств, для существования городского сообщества. А значит, если
следовать типологии городов, предложенной В. Л. Глазычевым, в современном
мире не остается городов, так как в них нет главного признака городского
поселения – сообщества жителей, «связанных фактом своего совместного
бытия» [35] и выступающих как активный субъект всей общественной жизни
города. Таким образом, «мир полиса, мир общественной жизни – по множеству
взаимосвязанных причин – оказался вытесненным с исторической сцены
эгоцентричным и консервативным миром ойкоса, миром приватной жизни,
домашнего хозяйства, или миром «харчелогии» (если воспользоваться одним из
характерных авторских терминов Малевича)?» [150, с. 3].
В связи с данными процессами происходят изменения в самом
психологическом типе современного горожанина. Фигура фланёра как некой
разновидности пешехода была возможна только в спокойном, живущем
размеренной жизнью европейском городе XIX века. Например, в Париже или
Лондоне с их тротуарами, многочисленными кафе, пешеходными улицами,
местами для неспешных прогулок и бесед со случайно встреченными в пути
знакомыми. В этих городах практически не было машин, шумных
автомагистралей и многочисленных парковок на улицах. В XX веке фланёр
становится редким явлением городской жизни, «исчезающей натурой», так как
исчезает само общественное пространство как место праздного
времяпрепровождения, бесцельных гуляний и необязательных разговоров. Не
прижилась, как ни странно, фигура фланёра и в пригородах современных
американских городов, где, казалось бы, нет ни большого потока машин, ни
шумных автомагистралей. Даже в малых городках люди ездят на автомобиле
[153, с. 28].
Вернуть город пешеходу стремится новый урбанизм, тактический
урбанизм [82]. Ведь, как пишет Мишаль Серто, ходьба по городу пешком – это
способ сделать город своим, способ присвоения человеком городского
пространства: «Ходьба относится к городу так же, как речевой акт – к языку….
На самом базовом уровне это действие обладает тройной "произносительной"
39
функцией. Во-первых, своими шагами пешеход присваивает топографическую
систему (аналогично тому, как говорящий присваивает и осваивает язык). Вовторых, в ходьбе "разыгрывается" пространство (как в речевом акте
разыгрывается, акустически, язык). Наконец, шаги увязывают различные места
в некую систему отношений (ведь и речевой акт всегда направлен на кого-то и
актуализирует определенные отношения между собеседниками)…» [149, с. 28].
Именно пешеходы создают «блуждающую семантику» города, выделяя одни
объекты города и обращая в небытие другие, деформируя, разрушая и оживляя
статичный порядок городского пространства.
В современных городах фигуру фланёра можно встретить только в
исторических центрах старых городов, на пешеходных улицах и площадях,
которые удалось отвоевать для пешехода новому урбанизму. Этому
исчезающему виду нечего делать и в микрорайонах современной жилой
застройки, поскольку они не могут дать ему никаких ярких впечатлений и
поводов для наблюдений. Ключевой фигурой города XX века становится
автомобилист, для которого город – это калейдоскоп стремительно сменяющих
друг друга картин, мелькающих за окном автомобиля. Для него город – не
текст, а схема маршрута, позволяющего как можно быстрее преодолеть
пространство и попасть из точки А в точку Б.
Процесс постепенного «изгнания» пешехода с улиц европейских (а
впоследствии не только европейских) городов особенно активно происходит в
градостроительстве и архитектуре модернизма. Так, всемирно известный
архитектор и градостроитель Ле Корбюзье, ненавидевший активную уличную
жизнь с ее иррациональной сумятицей на уровне первого этажа, в 20-х годах
XX века разрабатывает для одного из парижских кварталов План Вуазен,
представляющий собой стерильное пространство для транспортных потоков и
изгоняющий всех людей с парижских улиц. Р. Сеннет, сравнивая подходы к
градостроительству Ле Корбюзье и его оппонента Альдо ван Эйка, строившего
игровые площадки на свободных пространствах послевоенного Амстердама,
пишет: если для первого главным назначением улицы было движение
40
городского транспорта, то для второго – человек, который использует
городское пространство для общения, обучения, развития [146, с. 246-249].
Конечно, проекты «реновации», подобные тем, что создал Корбюзье, могут
обеспечить городу более удобные дороги, чистые улицы, большие магазины и
аккуратные дома, но они не дают местным жителям возможности как-то
запечатлеть свое присутствие в этом пространстве, не формируют у них
привязанности к своему месту обитания. А значит, горожанин остается
равнодушным к судьбе своего города, который является для него не более чем
внешним фоном его повседневной жизни.
Стремление защитить себя от негативных проявлений городской жизни
стимулирует процесс активной субурбанизации во всем мире – переселение
жителей городов в пригороды, рост пригородов, которые становятся зоной
проживания социальных групп с высоким уровнем доходов и которые дают
возможность горожанам конструировать социокультурную среду обитания в
соответствии со своими вкусами и предпочтениями. Однако данная тенденция
развития городов сегодня вызывает у урбанистов серьезную озабоченность и
критику по самым разным причинам. Во-первых, это «автомобильная
зависимость» жителей пригородов и невозможность развития в них
общественного транспорта из-за низкой плотности населения и, как следствие,
его нерентабельности. Во-вторых, это значительные финансовые затраты на
поддержание огромной сети инфраструктуры, в частности дорог, в сравнении с
традиционными городами. В-третьих, это потребление массы ресурсов (земли,
бензина, электроэнергии и пр.) для поддержания домов и ландшафтной
архитектуры. Так, в США общество ежегодно теряет за счет поездок из
пригородов и обратно 107 миллиардов долларов [24, с. 43]. Как утверждают
американские исследователи, самый высокий уровень бедности в настоящее
время наблюдается в пригородах, хотя раньше бедность ассоциировалась с
сельской местностью и городами. Так, в США число живущих за чертой
бедности с 2000 по 2011 год выросло в городах на 29 %, а в пригородах – на
64 %. Количество людей, живущих за чертой бедности, составляет в крупных
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]