Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призраки хаоса. Публицистика
.pdf
ПРИЗРАКИ ХАОСА
косметики выкриков, и страшных псевдосимволических зубовных скрежетов; нет здесь шелестящих шелков импрессионизма, ни брыжжущих в нос дешевых
духов современных словечек, то есть, всего того, чем
жив модернизм; несовременен, в высшей степени несовременен Валерий Брюсов в своем романе. Но за этото и оценят его подлинные любители изящной словесности.
История говорит с нами: Брюсова мы не видим; но в
этом умении стушеваться высокое изящество того, кто
в нужное время говорил своим языком; ведь теперь
язык его присвоили все; десятки новоявленных брюсовцев черпают свой словарь из его словаря.
В «Огненном Ангеле» Брюсов, тем не менее, ориги-
нален; опытной рукой воскрешает он историю; и мы
начинаем любить, понимать его детище – историю
кёльнской жизни 1534 года; будь здесь модернистиче-
ские перья, мы не увидели бы старинную жизнь Кёльна,
которую душой полюбил Брюсов; эта жизнь отражается в зеркале его души:
И далее:
Помню вечер, помню лето,
Рейна полные струи,
Над померкшим старым Кёльном
Золотые нимбы света...
Где-то пели, где-то пели
Песню милой старины.
Звуки, ветром тиховейным
81
Андрей БЕЛЫЙ
Донесенные, слабели
И сливались, там, над Рейном,
С робким ропотом волны.
Мы любили! Мы забыли,
Это вечность или час!
Мы тонули в сладкой тайне,
Нам казалось: мы не жили,
Но когда-то Heinrich Heine
В стройных строфах пел про нас!
Я привожу нарочно это стихотворение Брюсова,
чтобы яснее выразить свою мысль; как перекликается
песня Брюсова с песней Шумана на слова Рейника; я
хочу сказать, что настроение музыки Шумана и слов
Брюсова из одного корня – романтизма.
С эпохи «Венка» в Брюсове все слышней песнь романтизма: и «Огненный Ангел» – порождение этой песни; золотым сияньем романтизма окрашен для Брюсова
Кёльн; эпоха, эрудиция, стремление воссоздать быт старого Кёльна – только симптомы романтической волны
в творчестве Брюсова; и потому-то не утомляют в романе тысячи отступлений, и потому-то не останавливаемся
мы на длиннотах, на некотором схематизме фабулы; не
в фабуле, – не в документальной точности пленяющая
нас нота «Огненного Ангела», а в звуках, которые
82
...ветром тиховейным
Донесенные, слабели
И сливались, там, над Рейном,
С робким ропотом волны.
ПРИЗРАКИ ХАОСА
Эти звуки – звуки «милой старины»; вот эти-то звуки своей души стыдливо прячет Брюсов под исторической амуницией, в которой он выступает перед нами;
но пленительно отражают душу Брюсова «Рейна тихие
струи»; но пленительно сияют на исторической амуниции «золотые нимбы света».
Эти тихие звуки – их забыли; они не слышны на
базаре псевдосимволических зубовных скрежетов;
тяжелог рохотный модернист, тяжелогрохотно загрохотавши брюсовским стихом, сел верхом на символического коня; тяжелогрохотный скакун символизма тяжело грохочет; и не лицам, покинувшим келью творчества, под стыдливой маской истории расслушать
«песню милой старины»: в демимонде ведь все просто;
ежели ты пролагаешь новые пути, так греми, труби и
взывай; коли хочешь щеголять в импрессионистическом шелку, так шелести им на всю русскую литературу, коли у тебя нет слов о «провалах, безднах и прочем
многом», так ты и не символист.
Где же демимонду понять «Огненного Ангела»?
Неспроста вернулся Брюсов к песням о «милой
старине», из старины он вызвал образ Агриппы; он
вводит нас в атмосферу того освободительного движения в мистике, которое в лице Агриппы и Парацельса,
учеников Тридгейма, породило, быть может, интереснейшее течение; течение это, правда, погасло в Иоанне
Вейере, но оно продолжалось в учениках Парацельса –
Боденштейне, Кунрате, ван Гельмонте и других до начала XIX столетия; течение это, быть может, и теперь
живо, и по-новому воскресает в современности; то, о
чем заговаривает Стриндберг, стыдливо встает в обра-
83
Андрей БЕЛЫЙ
зах Брюсова, намеренно завуаленных «археологической
пылью»; нужно быть глухим и слепым по отношению к
заветнейшим устремлениям символизма, чтобы не видеть в образах «милой старины», вызванных Брюсовым, самой жгучей современности; Брюсов не остался
на символической толкучке; и толкучка решила, что
Брюсов устарел; но вчитайтесь в Брюсова, разглядите
героев его романа, – и вы увидите, что они символы,
быть может, близкого будущего, о котором и не подозревает толкучка.
«Огненный Ангел» – произведение извне историческое («звуки милой старины»), изнутри же оккульт-
ное. Фабула, так неожиданно, даже механически оборванная, есть рассказ о том, о чем нельзя говорить, не
закрываясь историей.
Брюсов является в своем романе то скептиком, то,
наоборот, суеверно верующим оккультистом; из-под
маски Локка и Юма выглядывает лицо Агриппы; но
едва вы поверите в это лицо, оно становится маской;
из-под маски над вами уже смеется ученик английской
психологии; и так далее, и так далее. Но в этой игре с
читателем мы усматриваем вовсе не хитрость...
Впрочем, не будем распространяться: все это демимонду останется до конца непонятным; демимонд увлекается тяжелогрохотным грохотом символических
эпигонов и мировым разумом, стоящим на сцене с бутафорским мечом в руке.
1909
БЛОК
«Нечаянная Радость»
Блок – один из виднейших современных русских
поэтов. Поклонники могут его восхвалять. Враги – бранить. Верно одно: с ним необходимо считаться. Рядом с
именами Мережковского, Бальмонта, Брюсова, Гиппиус и Сологуба в поэзии мы неизменно присоединяем
теперь имя Александра Блока. Первый сборник стихов
поэта появился только в 1905 году. Тем не менее есть
уже школа Блока. Недавно хлынула на нас волна бальмонтистов. Большинство молодых подражает ныне Валерию Брюсову. Тем не менее есть у нас и «блокисты».
Критика часто выводит русский символизм из французского. Это ошибочно. Русский символизм и глубже,
и почвеннее. Виднейшие его представители кровно связаны с отечественной литературой и поэзией. Достоевский, Гоголь и Чехов оспоривают у Ницше, Ибсена и
Гамсуна влияние на молодую русскую литературу. Фет,
Лермонтов, Баратынский, Тютчев больше влияли на наших поэтов, нежели Бодлер, Верлен, Метерлинк, Роденбах и Верхарн. Лучшие поэты наших дней кровно связаны с нашим славным прошлым, хотя подражатели
их, соединенные с ними только общими недостатками,
ничего не имеют общего с классиками. Блок принадлежит к первым. «Блокисты» – ко вторым.
Любой поэт в росте своем определим рядом перекрестных влияний, кующих его стих, сообщающих стиху структуру и ритм, а поэту также и выбор тем. Эти
влияния, соединяясь в новое единство, определяют ис-
85
Андрей БЕЛЫЙ
ходную точку развития любого творчества, как бы ни
было оно самостоятельно.
Даже поверхностное рассмотрение поэзии А. Блока
убеждает нас в несомненном влиянии на него Лермонтова, Фета, Вл. Соловьева, Гиппиус и Сологуба. Из иностранных поэтов больше других влиял на него Метерлинк. Если бы мы не боялись историко-литературных
определений, мы могли бы назвать его русским Метерлинком, без аристократизма, свойственного этому поэту, но с большей близостью к истокам души народной.
Впрочем, мы не стоим за это сравнение.
Останавливаясь на творчестве поэта, отправляешься
из разных источников характеристики. Можно определить идейное содержание творчества или анализировать структуру стиха. В том и другом случае приходится
исходить из прошлого, устанавливая преемственность
поэта, или из будущего, намечая цели, к которым он
идет. То и другое определение, в отдельности взятое, не
исчерпывает цельной характеристики.
Каково идейное содержание высокочтимого поэта?
Но тут приходится остановиться, потому что второй
сборник стихов А. Блока выдвигает совершенно новые
для поэта мотивы. «Стихи о Прекрасной Даме» окрашены совершенно определенным и весьма значительным
содержанием. В неуловимых и нежных строчках поэт
воспевает приближение «вечно женственного начала»
жизни. Здесь он является продолжателем целого ряда
имен. В ароматный венец его поэзии вплетены и раздумья Платона, Филона, Плотина, Шеллинга, Вл. Соловьева и гимны Данте, Лермонтова, Фета. Древние гностики вместе с греческой философией всесторонне раз-
86
ПРИЗРАКИ ХАОСА
работали учение о мировой душе и «вечно-женственном»
начале Божества. Шеллинг в сочинении «Weltseele» пы-
тался дать учению о мировой душе естественно-научную
подкладку. Гёте, Данте, Петрарка сумели из любимого
образа создать символ вечно-женственного, соединяя
универсализм гностических догматов с индивидуальными переживаниями. Фет и Лермонтов бессознательно касались того же. Вл. Соловьев, соединяя размышления гностиков с гимнами поэтов, сказал новое слово о близком
сошествии к нам лика Вечной жены. Тут началась поэзия
Блока. Тема его – глубокая. Цель его – значительная.
Вдруг он все оборвал...
В драме «Балаганчик» горькие издевательства над своим прошлым. Последнее время злоупотребляли плохо понятой гностикой – это правда. Но правда и то, что издевательством не опровергнешь ни Платона, ни Плотина, ни
Гёте, ни Данте. Ожидания могут быть неуместны. Но проблема остается проблемой. Она не терпит издевательств.
И вот во втором сборнике мы узнаем, что «Прекрас-
ная Дама» не путешествует на пароходах. Вместо «Сиянья красных лампад» мы видим болотных чертенят, у
которых «колпачки задом наперед». Вместо храма –
болото, покрытое кочками, среди которого торчит избушка, где старик, старуха и «кто-то» для «чего-то»
столетия тянут пиво. Нам становится страшно за автора. Да ведь это не «Нечаянная Радость», а «Отчаянное
Горе»! В прекрасных стихах расточает автор ласки чертенятам и дракончикам. Опасные ласки! Ведь любой
дракончик может вытянуться в настоящего дракона
(туманы, как известно, растут). Рыцарь Жены всегда –
в борьбе с Драконом. А вот превратился Дракон в дра-
87
Андрей БЕЛЫЙ
кончика, и поэт его пожалел: пожалел и пригрел. Помнит ли он, что с нечистью шутки плохи?
Но, сбросив с себя идейный балласт, поэзия А. Блока
расцвела махровым, пышным цветком! Темы настроений утончились, стих стал виртуозней, гибче, роскошней. Прежде нам приходилось спорить с одним известным поэтом, утверждавшим, что «Стихи о Прекрасной
Даме» не выражают истинный лик поэта. Поэт оказался прав. «Нечаянная Радость» глубже выражает сущность А. Блока. В этом отношении Блок настолько же
выиграл, как поэт, насколько он упал в наших глазах,
как предвестник будущего, потому что мы предпочитаем оставаться при загадках, загаданных мудрецам
(пусть не решенных, но требующих от нас жизни для
решения), нежели при издевательствах (хотя бы и поэтических, прекрасных) над этими загадками.
Второй сборник стихов А. Блока интересней, пышнее первого. Как удивительно соединен тончайший демонизм здесь с простой грустью бедной природы русской, всегда той же, всегда рыдающей ливнями, всегда
сквозь слезы пугающей нас оскалом оврагов – соединен
в бирюзовой нежности просвета болотного, в вечном
покое зеленых мхов. И нам страшно этого покоя: зачем
эта нежность, когда она – «прелесть», наваждение.
88
И ушла в синеватую даль,
Где дымилась весенняя таль.
Где кружилась над лесом печаль.
Но ушла к колдуну; и колдун
Закричал и запрыгал на пне –
Ты, красавица, верно – ко мне!
ПРИЗРАКИ ХАОСА
И нам становится больно, когда вечерняя заря обвивает не только «весеннюю проталинку», но и того, кто
на ней. А на ней
Попик болотный виднеется.
Ветхая ряска над кочкой
Чернеется
Чуть заметною точкой.
Страшна, несказуема природа русская. И Блок понимает ее, как никто. Только он может сказать так:
Выхожу я в путь, открытый взорам.
Ветер гнет упругие кусты.
Битый камень лег по косогорам,
Желтой глины скудные пласты.
Искони здесь леший морочит странников, ищущих
«нового града»; искони мужичка, оседлав, погоняет
Горе-горькое хворостиной. Скольких погубило оно: закричал Гоголь, заплутался тут Достоевский, тут на камне рыдал Некрасов беспомощно, здесь Толстой провалился в немоту, как в окошко болотное, и сошел с ума
Глеб Успенский, много витязей здесь прикончило
быть, – «здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Здесь
Блок становится поэтом народным.
Здесь рыскает леший, а Блок увидел «своего полевого
Христа». Не надо нам полевых Христов. Христос Бог да
сохранит нас от таких пришествий!
Где же Та, Которую призывал поэт еще так недавно?
Там, где он не кощунствует, у него вырывается:
89
Андрей БЕЛЫЙ
О, исторгни ржавую душу!
Со святыми меня упокой.
Прекрасно поет он о наших убогих полях, так прекрасно, что мы, завороженные «прелестью», начинаем
верить, что все тут благополучно. Ведь здесь все «вечно
прекрасно – но сердце несчастно». Откуда этот стон у
сказителя полей, зовущего нас к полевому Христу, кол-
дуну да к попикам черным?
Так – и чудесным очарованы –
Не избежим своей судьбы.
И в цепи новые закованы,
Бредем, печальные рабы.
Цепи «Прекрасной Дамы» – гирлянды роз – поэт с
себя сбросил. Откуда же эти «новые цепи». Не цепи ли
болотных чертеняток?
Страшно, страшно, идти больше некуда в отчаянии,
когда и в «Нечаянной Радости» (см. последний отдел сборника) из огорода капустного приходит к поэту все тот же
оборотень «Единый, Светлый – немного грустный», когда такую картину рисует поэт своей нечаянной радости:
И сидим мы, дурачки,
Нежить, немочь вод.
Зеленеют колпачки
Задом наперед.
Уж подлинно не зачаешь такой радости! Уж подлинно нечаянная она!
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]