Призраки хаоса. Публицистика

Образы чеховского реализма, извне стилизованные и изнутри соприкоснувшиеся с символизмом, заверша­ют эпоху развития реализма в русской литературе. Вот почему у него не может быть самостоятельной школы; чеховцам остается лишь разработать детали им до кон­ца пройденного пути. Если и стоит серьезно учиться у него, то только символистам, которые одни способны измерить весь диапазон его огромного, еще и теперь неоцененного дарования.

Окно всегда останется только окном, но оно может служить условным знаком переживания, не воплоти­мого до конца ни в один образ действительности. А но­вейшие полудекаденты («реальные символисты») – эти эпигоны символизма и реализма – как бы нам говорят: «Окно не окно, но и не не окно». И творчество Чехова беспощадно уличает их и лживость, и серединность.

День. Над Невой пурга разыгралась белыми атласа­ми. Протянула длинные пурга свои руки сквозь решет­ку свистом; белыми опадающими цветами – снегами метет она дорожки. А на дорожках он, маленький, пря­мой, как палка, в пальто с бобровым воротником, в ме­ховой шапке. Восковое его с густой, из щек растущей каштановой бородкой лицо: оно ни на чем не может остановиться. Он в думах, в пурговом хохоте, в нежном, снежном дыме. Мимо, мимо проплывал его силуэт, си­луэт задумчивого слепца с широко раскрытыми глаза­ми – неслепца: все он видит, все мелочи заметит, со все­го соберет мед мудрости. И вот «Петр и Алексей», где вся сила в эпохе, в своеобразной жизни мелочей: эти мелочи возведет он в иное, живое: под внешней личи­ной быта оживит несказанный трепет грядущего – все для него символы. Но и его лицо тоже символ. Вот он проходит – подойдите к нему, взгляните: и восковое это, холодное это лицо, мертвое, просияет на мгнове­ние печатью изощренной жизненности, потому что и в едва уловимых морщинах вокруг глаз, и в изгибе рта, и в спокойных глазах – озарение скрытым пламенем бе­шеных восторгов; у него два лица: и одно, как пепел; и другое, как осиянная, духом сгорающая свеча. Но на ис-

Скажет: «Что собственно вам угодно? Вот я сейчас...» И быстрыми шагами уходит в комнату, где теплится камин. «Зина, ко мне пришел какой-то человек. Пого­вори с ним. Я с ним говорить не могу». И З. Н. Мереж­ковская, быть может, в сотый раз принимается за свой операционный нож диалектики, так умело ампутирую­щий язвы души. Она, точно помощник виртуоза, хирур­га, приготовляет условия для беседы неофита с Мереж­ковским. Если с ним можно вести речь о словах глубо­ких и важных, если поддается свету его душа, его пригласят, пригласят еще и еще раз. Тогда-то Д. С. Ме­режковский брызнет на него молниями своей речи. Он слишком ушел в детали ему любезных тем и, как спе­циалист, умеет брать тему во всей глубине. В противном случае он отделывается вялыми схемами. И потому-то люди, не умеющие подойти к этому пламенному чело­веку, так часто говорят с кислыми гримасами: «Мереж-

Собеседник ушел. Вечер. Звонки. Это – Бердяев, или Волжский, или кто-либо иной. И беседа. И Мережков­ский, маленький, уютный, ласково ходит по комнате, и то раздается его смех, то молнией разрезает он разго­вор. Как умеет прямо ставить вопросы он, освещать сво­им миросозерцанием все – науку, жизнь, искусство?