Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призраки хаоса. Публицистика
.pdf
ПРИЗРАКИ ХАОСА
«Новой радостью загорятся сердца народов, когда
за узким мысом появятся большие корабли». (Вместо
предисловия.)
Перед лицом народов сложные задачи; они требуют
определенного образа решений, определенного, ясного,
как Божий день, слова. И радоваться только тому, что
из-за узкого мыса плывут корабли, еще рано: большие
корабли часто приносят большую заразу.
«Нечаянная радость» определенно пронизана все
тем же воплем нищего:
Кто взманил меня на путь знакомый?
................
Нищий, распевающий псалмы?
Нищий ли это странник или горе-гореваньице? Во
всяком случае, не псалмы распевает нищий, а панихиду:
Со святыми меня упокой.
Сквозь бесовскую прелесть, сквозь ласки, расточаемые чертеняткам, подчас сквозь подделку под детское
или просто идиотское обнажается вдруг надрыв души
глубокой и чистой, как бы спрашивающей судьбу с
удивленной покорностью: «Зачем, за что?» И увидав
этот образ, мы уже не только преклоняемся перед
крупным талантом, не только восхищаемся совершенством и новизною стихотворной техники, – мы начинаем горячо любить обнаженную душу поэта. Мы с
тревогой ожидаем от нее не только совершенной словесности, но и совершенных путей жизни.
1907
91
Андрей БЕЛЫЙ
Обломки миров
«Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь, –
говорит В. Брюсов. – На алтарь нашего божества мы
бросаем самих себя».
«Пусть поэт творит свои строчки, а не свою жизнь, –
как бы возражает ему А. Блок... – На алтарь Ничего мы
бросаем наше божество и себя».
Символ – соединение; символизм – соединение образов созидающей воли – для чего? Все равно, для здешней или будущей, старой или новой жизни, но жизни.
Чем глубже внутренний путь, тем новее, загадочней образы, тем более усилий затрачиваем мы, современники,
для опознания и переживания созданной ценности: таково было для современников появление «Заратустры».
Но есть символизм и иного рода: соединение обломков когда-то цельной действительности (той или этой),
соединение первичных ассоциаций души, безвольно
сложившей оружие перед роком.
За первого рода символизмом – рождающая действительность будущего, предощущаемого, как греза.
За второго рода символизмом – небытие, великий
мрак, пустота.
Блок – талантливый изобразитель пустоты: пустота
как бы съела для него действительность (ту и эту). Красота его песни – красота погибающей души: красота
«оторопи», а не красота созидания ценности.
Вот перед нами изящный томик в картонном переплетике; обложка Сомова, как венок из роз, венчает
книгу; переверните обложку: вас встретит предисловие:
«лирика не принадлежит... к областям... творчества, ко-
92
ПРИЗРАКИ ХАОСА
торые учат жизни...» Далее узнаем, что переживания
лирики хаотичны; чтобы разобраться в них, нужно самому быть «немножко в этом роде»; под обложкой в
предисловии встречает вас пустота мысли. Далее встречает вас ароматный венок самого творчества: символы,
как розы, гирляндой закрывают смысл и цельность переживаемых драм; приподымите эту гирлянду; на вас
глянет провал в пустоту; грациозно, нежно, трогательно
слетают туда образы Блока током розовых лепестков.
Как атласные розы, распускались стихи Блока; изпод них сквозило «виденье, непостижимое уму» для
немногих его почитателей, для нас, когда-то пламенных его поклонников, встретивших его, как созидателей новых ценностей. Но когда облетел покров его
музы (раскрылись розы) – в каждой розе сидела гусеница, – правда, красивая гусеница (бывают красивые
насекомые – золотые, изумрудные жуки), но все же гусеница; из гусениц вылупились всякие попики и чертенята, питавшиеся лепестками небесных (для нас) зорь
поэта; с той минуты стих поэта окреп. Блок, казавшийся действительным мистиком, звавший нас к себе поэзией, превратился в большого, прекрасного поэта гусениц: но зато мистик он оказался мнимый. Но самой
ядовитой гусеницей оказалась Прекрасная Дама (впоследствии разложившаяся на проститутку и мнимую
величину, нечто в роде «корня из – 1»); призыв к жизни (той или этой – вообще новой жизни) оказался
призывом к смерти.
Но далее: Блок стал еще более совершенным техником, а Незнакомка, Смерть, жизнь, проститутки, рыцари, кабачки – все, к чему ни касался Блок, превраща-
93
Андрей БЕЛЫЙ
лось в изящный, как изящная виньетка, покров над...
чем? И вот в «драмах» оказалось, что это «что-то»
есть... большое «Ничто». Сначала распылил мир явлений, потом распылил мир сущностей. «Драмы» Блока –
обломки рухнувших миров (того и этого), как попало
соединенные в своем полете в пустоту: здесь к реальному образу приставлена голова Небесного Виденья, там
к образу Виденья приставлена голова восковой Клеопатры или чертяки, или даже голова из сыра «бри» – все
равно; ведь сила своеобразной прелести рыдающих
драм Блока (которые рыдают всем, чем угодно: Бетховеном, комаринской и т. д.) в том, что в них нет ничего,
они – ни о чем; «ряд встающих двойников – бег предлунных облаков». Лирика Блока, разорванная в клочки
драма, не перешла в драму; драма предполагает борьбу
или гибель за что-то: в драмах Блока гибель; ни за что,
ни про что: так, гибель для гибели. Лирика разорвалась
и только; и все просыпалось, в пустоту. Мы читаем и
любуемся, а ведь тут погибла душа, не во имя, а так себе:
«ужас, ужас, ужас!»
Без связи, без цели, без драматического смысла, мягко струит на нас гибнущая душа ряд своих образов:
символизм – ряд синематографических ассоциаций,
бессвязность – вот смысл блоковской драмы. Пусть читатель не примет мои слова за осуждение этих «драм»:
в них есть особая красота «оторопи», красота мертвенности.
«Коса смерти – коса девушки: девушка с косой (волос) за плечами, но с косой смерти в руках» – вот ход
ассоциаций Блока. «Корабли плывут» в «Короле на площади». Далее в «Незнакомке» эти корабли уже бумаж-
94
ПРИЗРАКИ ХАОСА
ные корабли: тем не менее, они уплывают, подобно
картонной невесте (пресловутой девушке с косой и
«косой»), которая тоже куда-то исчезает.
«Человек в пальто – (громко, как ружейный залп).
Бри! Собеседник, Ну это... это... знаете. Человек в пальто
(угрожающе). Что знаете? (Все вертится)». (1-е действие «Незнакомки»).
Через действие.
«Из общего разговора доносятся слова: «рокфор»,
«камамбер». Вдруг толстый человек... выскакивает на
середину комнаты с криком: «Бри». Поэт сразу останавливается. Мгновение кажется, что он вспомнил «все»
(3-е действие «Незнакомки»).
Попробуйте подойти к драмам Блока с точки зрения цели, смысла, ценности. «Бри» – и все тут! Вот безвольно вырастает чудесный образ, но как ружейный
залп пустота выпаливает: «Бри!» И подстреленная, на
смерть подстреленная душа струит на нас синематограф образов. И если есть захват в драмах Блока, если
плачем мы вместе с поэтом, то плачем мы не над героями его (его герои – картонные манекены), плачем над
драмой самого Блока. С нежной улыбкой погибающего
вырезывает он свои картонажи и вот: мистики ждут
смерти, Пьеро – невесту; приходит невеста с косой за
плечами, – мистики думают, что коса не за плечами, а в
руках; Коломбина верна Пьеро, Арлекин, пропев четверостишие, уводит Коломбину, автор врывается в картонный мир; Арлекин проваливается в бумажную бездну, в разрывах бумаги появляется невеста с двумя косами (косой и «косой»). В заключение Пьеро играет на
дудочке.
95
Андрей БЕЛЫЙ
«Бри» – и все тут.
Вы говорите, нельзя понять драм Блока; да их нечего
понимать: их надо пропустить сквозь себя: ведь это – обломки ценностей, которым, быть может, молился поэт.
Захватывающая сила этих драм есть бесцельная тризна
поэта над своей душой, которая и себя, и свои кумиры
бросила на алтарь... пустоты. Эту тризну я слышу и сейчас и болезненной любовью, любовью-жалостью принимаю я плач больной души над собой, и смех больной
души над собой: плач и насмешка от чистого сердца.
«Бри» – и все тут!
Эта изящная книжечка – незаурядное явление нашей художественной жизни: Блок – незабываемый
изобразитель «пустых» ужасов: тут перед вами бесшумный провал всего, что вообще может провалиться. Искренностью провала, краха, банкротства познается
сила впечатления и смысл этой «бессмысленности»:
но... какою ценой?
«Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь, –
говорит Брюсов. – На алтарь нашего божества мы бросаем самих себя».
«Пусть поэт творит свои строчки: поэт вообще – это
строчка с пишущим аппаратом в виде так называемой
человеческой личности», – отвечает А. Блок.
1908
ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ
Силуэт
В задачу моего очерка не входит оценка литературных заслуг Вячеслава Иванова; лично я его высоко ценю
и люблю, многим он кажется непонятным: о вкусах не
спорят.
Самая его фигура встает передо мной; несколько пережитых вместе моментов жизни вызывают воспоминание об этом странном, глубоко интересном человеке;
спешу поделиться ими с читателем.
Была весна 1904 года. В душу впервые закралось разочарование в тех людях, которым я так верил когда-то;
разорвав с традиционным кругом знакомств, я очутился невольно среди модернистов; увлекался творениями;
стремился сойтись с ними как с людьми, – и люди разочаровывали. Слишком много оказывалось риторики,
позы, холодного резонерства там, где душа искала высоких порывов и теплоты сердечной.
Стоял теплый пасхальный день: на улицах Москвы
продавали синенькие цветочки; нежные дерева, помахивая из-за далеких крыш, точно плыли вершинами в
небо над городом: бархатный звон колокольный, гуденье пролеток и нежная пыль врывались в окно с радостным ветерком.
Позвонили.
В нашу ветхую (еще отцовскую) гостиную, с разваливающейся мебелью в чехлах, осторожно вошла сутулая,
высокая фигура и рассеянно остановилась, потирая
руки. Солнечный зайчик забегал по стенке, скользнул по
сюртуку, осветив розовое лицо и зеленоватый, острый
97
Андрей БЕЛЫЙ
взор вошедшего господина; вдруг повеяло чем-то старинным, напоминающим лучшие времена жизни, родным.
Вдруг фигура стремительно двинулась мне навстречу; дрогнули слегка золотые, слегка бело-льняные волосы; на высоком выпуклом лбу побежали тонкие морщинки: дрогнуло на переносице золотое пенсне; из-под
пенсне, из-под безбровых надбровных дуг, зоркие посинели глаза, обдавая теплом и лаской, точно синенькие
василечки, а сурово сжатый рот расплылся в прямотаки детскую улыбку; двинулась ко мне старомодная
фигура и – трах: зацепила за кресло.
– Ах, извините, пожалуйста, – чопорно раздался певучий тонкий дишкант, точно пенье скрипичных смычков; и опять в воздухе повеяло чем-то старинным: пели
колокола, весенние деревья издали в дали уплывали вершинами.
Соединение светскости с простотой, изощренности
с чем-то старомодным; сороковые годы в 1904 году –
вот первое впечатление от декадентского поэта и сотрудника «Весов», Вячеслава Иванова; если бы я не знал,
кто стоял предо мной, я бы сказал: это – старый чудакпрофессор из захолустного немецкого городка; но
миг, – и выражение тонкой проницательности изменило лицо; он принялся меня расспрашивать о моих планах; казалось, предо мной судебный следователь; миг
еще, – и новое впечатление: в подозрительной на первый взгляд проницательности начинала сквозить чисто
отеческая ласка: он весь – внимание; он – слушал чужую душу. Вячеслав Иванов – редкое соединение проповедника с исповедником; молчит, – и вас тянет рассказывать ему то, что вы скрыли бы от наиболее близких
98
ПРИЗРАКИ ХАОСА
людей; вы чувствуете – он поймает в вас неуловимое;
поймает и растолкует вам вас самих; заговорит – и уже
ничего не видит: выпрямляются сутулые плечи; голос,
точно бархатная виолончель, на высоких нотах поет;
вдохновенно блещут глаза; вдохновенно волнуются на
плечах золотые кудри; он – весь красота: пред вами –
юноша: вы не видите, как смешно зацепляется мебель,
как спотыкаются тонкие, слабые ноги. Он вас зажжет
энтузиазмом, навсегда войдя в душу: вы забудете осторожность, с которой беседуете с иными из модернистов,
в которых тонкость переживаний есть острота пресыщенности, ум выражается в насмешке, а вера в идеале –
в рассуждениях о чеканке стиха.
Первая встреча с Вячеславом Ивановым покорила
меня: так не походила его старомодная внешность на
мальчишеский вид многих соратников его по журналу;
так не походило его младенческое воодушевление на
рассчетливый холод пустых, риторических фраз; так не
походил и быт его жизни на быт литературной богемы
этого времени.
Все это я думал в день первого нашего сближения, а
высокая сутулая фигура ходила предо мной взад и вперед
в облаках табачного дыма, колокольный, благостный звон
вторил его словам. Глядя на Вячеслава Иванова, я невольно вспомнил образы прошлого: покойного отца, Стороженко, Иванюкова и незабвенного Вл. Серг. Соловьева.
Он пришел ко мне весной, овеянный пасхальной радостью; вместе с весной вошел в душу благой вестью.
Многое было между нами впоследствии; мы и сходились, и расходились: выступали как союзники; выступали и как враги. Но лейтмотивом моего отношения к
Иванову осталась благая весть, им принесенная в раз-
99
Андрей БЕЛЫЙ
рыве с академическим искусством того времени, и в
разрыве с видными группами общественных деятелей
и писателей, личность его соединила всю молодость наших исканий с уважением к старине и прекрасному
прошлому русской действительности.
Один из самых малопонятных писателей оказался
умнейшим, широчайшим и терпимейшим человеком.
Отсюда его выдающаяся деятельность как организатора
литературной жизни Питера; отсюда личное влияние его
на тех, кто отрицает в нем художника; к Вячеславу Иванову идут все – идут чуть ли не с улицы; никого не отпустит
он без совета, ласки и поощрения; если Бальмонт – корифей русского символизма, Брюсов – полководец, завоеватель, Блок – сновидец, то Вячеслав Иванов – кабинетный
затворник и исповедник: до шести часов утра ежедневно
исповедует он у себя в кабинете; накладывает епитимьи,
бичует, связывает души, отпускает и разрешает грехи. Таковы чисто личные его качества; не следует забывать, что
В. Иванов, кроме того, крупный художник, ученый и организатор символического течения современности.
Дарования большинства поэтов-модернистов крепки в атмосфере кружка, в атмосфере дружеских споров,
обмена мнений и взаимной поддержки. Уединенно выросла личность Вячеслава Иванова: не обмен мнений,
не личное влияние того или иного обусловили круг его
интересов, круг его литературных тем: прикосновением к традиции седой старины, кропотливой работой в
пыли архивов, музеев и академий превратил себя ученик Моммзена, автор ученой диссертации, написанной
на изящном латинском языке, из ученого в поэтамодерниста. Оригинальные взгляды В. Иванова на искусство окрепли под сенью западноевропейских музеев
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]