Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призраки хаоса. Публицистика
.pdf
ПРИЗРАКИ ХАОСА
бается доктору, когда тот сдирает ему с затылка мушку:
«Хорошо. Освежает, знаете ли. Очень хорошо!» И Николай Николаевич, доктор Шевырев, улыбается тоже.
Всегда выбритый, всегда надушенный, машинально
улыбается при обходе больных, молчит и улыбается; и
когда сидит в ресторане «Вавилон» и пьет золото, он все
так же молчит, не думает вовсе, быть может, – улыбается, улыбается всегда.
В ресторане «Вавилон» чертят воздух ругательства
«колючие, кривые, как летучие мыши». Благостью, вечным покоем наполнен дом сумасшедших, и Георгий
Тимофеевич тихо живет там по ту сторону добра и зла.
А когда больные выходят гулять, небо темнеет и носятся галки. И больные говорят: «Хорошо теперь дома».
И в ужасе возвращаются в мирную обитель лечебницы,
где их ждет вечный покой. Никогда не происходят там
ужасы, какие происходят в ресторане «Вавилон», где
инженеры, студенты, техники приносят безумье своих
душ и где студент «отошел в угол, наклонился, точно
собираясь плюнуть, и выстрелил себе в рот, еще пахнувший вином». А вот Николай Николаевич, доктор
Шевырев, целитель больных, каждую ночь сидит здесь,
пьет золото среди электрических огней, молчит и улыбается. О если бы он, как древний целитель, Орфей, хоть
бы раз победил ужас. Георгий Тимофеевич, наверное,
принял бы все меры. Георгий Тимофеевич отломил бы
спинку стула, чтобы сделать из нее лиру, он прищурил
бы глаза и от электрических огней протянулись бы тонкозвонные, златорунные струны. Он порвал бы золотые
струны, натянул бы на лиру, пальцы бы его забегали по
сияющим струнам, и призраки хаоса, завороженные,
121
Андрей БЕЛЫЙ
покорно легли бы у его ног, и сладкие звуки, точно струи
Леты, залили, затопили бы все, закачались бы снежные
лотосы забвения на струйных волнах.
Но Николай Николаевич, доктор Шевырев, ничего
не предпринимает: сидит в ресторане «Вавилон» и машинально улыбается. Будет день. И он так же улыбается, слушая речь Георгия Тимофеевича. И наступит ночь.
И доктор Шевырев, всегда выбритый, всегда надушенный, взяв цилиндр, – снова и снова машинально канет
в ужас ночи.
1904
Второй том
Во втором томе сочинений Л. Андреева собраны его
лучшие произведения: «Мысль», «В тумане», «Жизнь
Василия Фивейского», «Призраки», «Красный смех».
Такой подбор придает этому тому весьма значительный удельный вес. Пред нами рельефно вырисовываются контуры творчества Л. Андреева.
Л. Андреев типичный выразитель современности с
ее усложнившимся темпом человеческих отношений.
Запас впечатлений, брошенных нам жизнью, не успеваем мы переработать. Слишком много расходуем нервной энергии только для того, чтоб не отстать от русла
культуры, безумно летящей в пустоту неведомых целей.
Все усложняется. Больше всего боимся мы верхоглядства и узости. Но углубление в любую отрасль знания
или творчества ведет неизменно к узости, а дороги нам
широкие горизонты, да свободные. Невольно прихо-
122
ПРИЗРАКИ ХАОСА
дится расширяться, но, чтоб не расплыться в беспочвенных обобщениях, приходится внимательно следить за
течением многих русл знания. Приходится жить многими несведенными параллелями. И эта-то постоянная,
напряженная сложность надрывает здоровье, натягивает нить жизни, как струну, готовую ежеминутно оборваться. Душно и тесно личности в хотя бы и прекрасных, оригинальных рамках искусства, науки, философии, религии. Хочется свету и воздуху. Хочется жизни
сложной, но и цельной, живой, воплощенной. Так начинается бунт вообще против сложностей культуры, не
оживленной здоровым ритмом жизни. Так начинается
бунт против механического, государственного гнета за
ценности культуры свободной, но и бунт против невоплощенных или невоплотимых сложностей культуры.
Часто выход из этого отчаянного положения – истерика переутонченного сознания, способная нас бросить
во все крайности безумия и хулиганства. Правы нападки на хулиганство в защиту культуры; часто забывают
при этом, что не одно варварство, но и недоумение в
понимании последних целей культуры поддерживает
упорный рост интеллигентного хулиганства. Ведь самый бунт не во имя культуры, а против невоплощенных сложностей культуры – анархизм, соединенный с
презрением к узости, верхоглядству, – вытекает из мистических корней человеческого сознания. Мистический анархизм есть показатель последнего предела разочарования в позитивном решении вопросов о смысле
жизни, но и нежелания замкнуться в формах отжившей идеологии и мистицизма, как бы ни были утонченны мотивы, заставляющие нас закрыть лицо перед зия-
123
Андрей БЕЛЫЙ
ющим обрывом, над которым мы повисли. Мистический анархизм – единственный ответ живой личности
на все неудовлетворяющие нас теории о смысле жизни,
органическое противоядие нашей личности против всевозможных (культурных и некультурных) ядов, которыми ее отравляют. Но мистический анархизм, провозглашенный, как теория, как осознанный и принятый
метод жизни, не выдерживает никакой критики. Религиозные переживания, предопределяющие анархический бунт, раз они осознаны, превращаются в теории
религий и культуры, налагающие на нас бремена и узы.
Вот почему, признавая мистический анархизм, как
комплекс известных самоощущений, мы восстаем против всякой теоретики анархических переживаний.
Для отражения в образах искусства современного
нам анархического кризиса требуется необычайная искренность и сила отчаяния. Все это часто отсутствует у
художников, непроизвольно отражающих эти переживания.
Леонид Андреев, может быть, единственный мистический анархист среди современных нам писателей
русских. Нигде не впадает он в утрировку. Нигде не звучат в его творчестве фальшивые ноты. Действительная
бездна смотрит из глубины его творчества, действительный крик недоумевающего ужаса срывается с уст его
героев. А тревога пронизывает нас, когда читаем мы повесть безумия. Л. Андреев – единственный верный изобразитель неоформленного хаоса жизни. В его творчестве мы не видим обетований победы над ужасом, но и
не видим мы тихой смерти успокоения. Все тревожней,
тревожней глядят на героев его очи ночные, слепые. Все
124
ПРИЗРАКИ ХАОСА
больше и больше отчаяние густой чернотой заливает
сердца их: и не примирятся, и будут бороться, и борьба
будет бесцельна, и движения их напомнят судорогу
обезумевших, в тюрьму заключенных. Л. Андреев художник огромный. Но он мог бы оковывать души наши
еще полновластней, если бы сумел отделиться от своих
героев, если б с высот бесстрастия созерцал хаос жизни,
пред ним развернутый. Но сливается он с тревогой своих героев, сам тревожно смотрит в ночную муть. И жалобный ропот, и недоумение, и нежная, робкая, тихая
грусть порой блеснет в его творчестве, и опять, и опять
все тревога зальет. Он, как и Чехов, не может свести воедину жизненные параллели. Он тоже приподнят над
позитивизмом. Но в то время как Чехов, не найдя нового, связывающего слова жизни, как бы бесстрастно по-
вис в пространствах над формами жизни, улыбаясь, и
через какое-то знание примирился, успокоился в созерцании, – чтоб ломать ужасом решетки тюрем, в самую
муть жизни с высот созерцания ниспал Л. Андреев. Он
напоминает разгневанного безумца, бесцельно борющегося с пустотой. И дни бегут. И ночь растет. И Андреев борется с ночью. И крики отчаяния все отчетливей раздаются в изумительных по красоте и силе произведениях его.
Во втором томе сочинений Л. Андреева с силой, все
нарастающей, рвется безумие из тайных недр душевных
на поверхность жизни. В повести «Мысль» оно все-таки
смеется под стальными иглами анализа, которыми доктор Керженцев пытается пронзить темь ночную. Смеется оно и все-таки овладевает утонченным аппаратом
человеческой мысли, не ломая его, но играя с ним. Тяже-
125
Андрей БЕЛЫЙ
ло висит безумие в городских туманах, тускло глядит
из очей бессмысленного разврата. «Жизнь Василия Фи-
вейского» – это безумие, ставшее жизнью обыденной.
Здесь оно вкрадывается в жизнь, сливается с жизнью,
так что уже невозможно распутать нити жизни и нити
безумия в этом чудовищном узле мировой бессмыслицы.
«Призраки» – апофеоз сумасшедшего дома. Тьма беспросветная, полная ужаса, растворяет одинаково как
идеальные, так и реальные основы жизни. Все она заливает. И вот в «Красном смехе» она зажигается огненным
бредом. Кажется, что на черный горизонт жизни выходит что-то большое, красное... Но что?
Андреев не ответит нам на это. Он не знает ничего.
Он искренно недоумевает и как бы просит у нас помощи, а мы – положительные, уравновешенные, важные, – знаем ли мы, что ему ответить?
1906
Смерть или возрождение?
До девяти раз переписывал и отделывал слог Гоголь,
работая над «Вечерами». И вот – произведение яркости
необычайной, где каждый период узорной речи, озарив
лабиринты далей мгновенным, как зарница блеском, замыкает их кованым словом; где каждая фраза, точно
убранная к венцу невеста жемчуговым кокошником так
плавно колышется в кисейной фате слов; где каждое слово, что яркий позумент на сарафане у невесты.
Здесь словесность не словесность; здесь, как на мраморе, изваивается творческий порыв. Так писали ху-
126
ПРИЗРАКИ ХАОСА
дожники слова, давшие нам и стиль, и слог. Но слог не
стиль и стиль не слог. Слог так относится к стилю, как
художественная форма в обыденном смысле к форме в
более широком смысле. Обычно форма противополагается содержанию; в более широком смысле она есть
осязаемая плоть творящей души (здесь форма и содержание – неделимы). Задача художника заключается не
только в том, чтобы воплотить индивидуальность (дать
стиль), но и обработать ее, осознать (дать слог).
Идеал художника слова – претворить слог в стиль и
стиль в слог: о таком художнике можно сказать, что
душа его сказывается уже в самой расстановке слов.
Таков был Пушкин. Так он писал.
Стиль и слог приближаются, сплетаются и прикасаются у одного и того же художника, но между ними –
непреступаемая черта, как между сознанием и бессознательным. Стиль бессознателен, слог – осознанный
стиль. И потому-то под слогом часто разумели и стиль,
и привыкли думать, что творчество не есть создание
стиля, а выражение идейного содержания. И на поверхности литературы русской всплывали бесстильные произведения пера с разнузданным «нутром», быть может, и вразумительным для художника, но бледным для
читателя – с «нутром», окованным тенденцией; тенденция служила собственно указательным пальцем, т. е.
подстрочным переводом к тому, о чем волновалось невразумительное художественное «нутро». В противовес такому пониманию задач словесности заговорили о
том, что душа художника в слоге, и подменили стиль
слогом. И молодые художники принялись работать над
формой в более узком смысле.
127
Андрей БЕЛЫЙ
Такая работа имела громадный педагогический
смысл, но не более: появились ремесленники формы,
сменившие ремесленников тенденции, наконец, появилась фабрика стилей, когда под стилем стали разуметь
не ритм душевного выражения, а только умение подражать ритмике великих душ, литературных школ и эпох.
И теперь часто молодые авторы наперерыв стараются
преуспевать в форме, а модные критики стараются показать, что и они понимают суть дела: говорят о единстве формы и содержания, смешивая воедино стиль и
слог; это называется у них хорошим тоном.
Когда приходится говорить о творчестве такого серьезного художника, как Л. Андреев, все это нужно оговорить, все это следует помнить, чтобы восторг не перешел в ротозейство, а критика в хамское хихиканье над
слабыми сторонами этого большого дарования.
Стиль есть у Андреева. Стиль собственный, влекущий, невнятный. В нем бьется ритм души точно в пространстве ночи крылья испуганной птицы. Крылья
бьются и падают, бьются и падают, словно кто-то большой и грустный, весь окутанный муаром ночи, собрался улететь – улететь прочь: и все не может и все-то
бьется. Испуганная птица, плеснувшая крыльями: такое у Андреева творчество. И будто хочется видеть, что
не темная ночь впереди, а кусок черного муара, которым завязали глаза. Но это – пространства, где нет ничего, нет ничего; все лететь бы, лететь. Но Андреев глядел, глядел и не улетал; бездну видел и жаловался на нее,
и оглянулся, но он в нее не бросился: огородился стена-
ми; и, как странные нежити, возникали его герои: им
открывалась бездна. При виде ее доктор Керженцев за-
128
ПРИЗРАКИ ХАОСА
хотел опуститься на четвереньки; опустился – не мог
подняться: так и уполз в бездну на четвереньках. Его
охватила тьма. И его, и других – всех, всех охватил мрак,
кого воскрешал к жизни Андреев. Он, как Елеазар, носил в себе тьму, повергающую в ужас всех, кого создавала мечта. Мечта проливалась в беспокойных, медлительных строках, безумие и ужас остывали гирляндой слов.
Таков был стиль у Андреева.
Слога у него нет. Читаешь – точно черновик гениального мастера. А когда захочет, даст и слог, как в
«Призраках». Не до слога ему, когда весь он уходит в
стиль, а стиль все еще в муках рождения, потому что в
муках творчества вздыхает душа. Он еще пробует перо,
хотя нам и кажется подчас, что Андреев дал все, что
мог; дал все, что можем мы требовать от крупного художника. Мы, пожалуй, и пишем с достоинством о характере андреевского творчества; так писали о нем, так
пишут. А может случиться, что все, написанное Андреевым, только пролог к его действительному творчеству.
Может случиться и то, что он перестанет писать: он не
писатель, он – большой художник, он может сказать
нам: «Что вы, я и не думал быть писателем». А мы-то!
И тем не менее Андреева по несправедливости считают крупным писателем современности; но он менее
чем кто-либо установился. Тут и надежда и опасение:
опасение – а вдруг сочтет себя писателем, успокоится,
слишком низко оценив себя; надежда – если все, им
написанное, есть только проба пера, то как же он может еще развернуться? Ведь берега его творчества еще
не обозначены! Но если творчество его без берегов, он
непременно заплывет куда-то (творческое напряжение
129
Андрей БЕЛЫЙ
уйдет в пустоту), и в неоконченных массивах его свершений мы не узнаем, куда нас вели: крылья испуганной
птицы перестанут биться, и Андреев с окаменелым лицом мастито усядется в курульные кресла официальных
знаменитостей.
Да не будет так!
Все это приходит в голову, когда читаешь «Жизнь Че-
ловека». И прежде всего отповедь стилизаторам: «Разве
вы не знаете, с кем имеете дело? Разве можно учить Андреева, как надо писать, вы, критики модерн, и вы, лезущие из кожи, чтобы хоть отчасти уподобиться Брюсову, Сологубу, Блоку!» Ну да: форма у Андреева небрежна, случайна, но форма в более узком смысле (не
стиль); подчеркивать это, минуя самый тон творчества,
который только и обозначился во всем своем диапазоне в «Жизни Человека», значит стрелять из пушек по
воробьям; кто не услышал ритмических ударов, разрывающих его диалоги, тот никогда не слышал того, что
действительно в Андрееве нам ценно. Но когда говорят,
что «Жизнь Человека» подражание Метерлинку, хочет-
ся улыбнуться: такими словами критики выдают себе
патент на непонимание Метерлинка. И в то же время
велико здесь кажущееся сродство: не нужно быть критиком, чтобы открыть эту Америку. Когда говорят так,
заключают по аналогии, подобно тому, как крылья птиц
напоминают крылья насекомых при всем различии
структуры. И Андреев, и Метерлинк оба говорят о неизвестном, о роковом. Но неизвестность неизвестности
рознь: прислушайтесь к голосу безмолвия у Метерлинка, и у Андреева: разве есть тут что-либо общее? Да и
кроме всего: у Метерлинка встречаем упрощение слога,
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]