Призраки хаоса. Публицистика

Созерцание научное устанавливает вечность мате­рии по Мережковскому и преходящее значение отдель­ной личности, но такое установление методологично, и всякий серьезный ученый понимает это.

Что же касается религии рода, то она носит столь же условный характер, сколь условна в теории знания вся­кая трансцендентная реальность; и пока необходи­мость такой реальности далеко не доказуема законами

Особенно досадно превратное употребление Ме­режковским термина «ноуменальный», «ноумен»; «мир ноуменальный», в точном смысле этого слова (по Канту), есть мир мыслимый, а не мир существующий. Досадно также выражение «законы чистого разума», вместо «идеи»; «закон» относим только к опыту. Отсут­ствие противоречия между законом разума и физиче­ским воскресением у Мережковского основано на про­извольном смешении терминов: «физический мир», управляемый законами, продиктованными рассуждаю­щим знанием, и «идея» – несоизмеримы; идея ни на­рушает, ни исполняет «законов», ибо область ее приме­нения иная.

Насколько логически парадоксальны «пролегоме­ны» Мережковского, настолько они диалектически ин­тересны по разработке (впрочем, не новы и, во всяком случае, художественно слабее всех прежних статей пи­сателя). Но центром книги является изумительное ис­следование о св. Серафиме Саровском, где вскрыты и разобраны грехи исторического православия. Страни­цы, посвященные Серафиму, возвышаются до пламен­ных глав, посвященных Толстому и Достоевскому. «По­следний святой» – ценный вклад в историю русской

Есть два типа писателей. Вглядываясь в окружающее, одни стараются прочитать несказуемый сказ действи­тельности, разгадывают загадки, загаданные жизнью. Этим, с одной стороны, они отвлекаются от жизни, в ко­торой ничто не разгадано; с другой стороны, они стре­мятся перешагнуть за порог литературы, потому что ли­тература для них только снимок с Тайны, Которую они разглядели в окружающем. Средствами литературы пользуются они, чтоб указать путь, и лезвиями мысли разрешают они кружево жизненных загадок. Но путь этот часто не простирается за пределы литературы, раз­решение загадок остается не действительным, а мыслен­ным. Опасность, грозящая им, – в том, что часто жизнь превращается для них в большой фолиант именно в тот момент, когда они полагают, что разгадали ее тайный шифр. Выступая, как проповедники, они выглядят толь­ко библиотекарями старинных библиотек, у которых ум заходит за разум. Все же эти писатели – символисты; только символы очерчивают они при помощи схем и нормативных правил. Им бесстрашно можно позволить себе увлечение тенденцией. Значение тенденциозной литературы только в том, что у истинного писателя, как бы предвзято и настойчиво он ни провозглашал тенден-