Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призраки хаоса. Публицистика
.pdf
ПРИЗРАКИ ХАОСА
minimum’a недостатки Ремизова. Везде лейтмотив книги звучит определенно и мощно: из разбитого окна, у
которого склонился горюющий автор, хлещет крик
стального ветра, прилетевшего в тундры, да поднимается над окном, как над жизнью разбитой (жизнью ночной, «усатой»), лицо Тараканщика. И Тараканщик
лает: «Поганое: все поганое». И где-то за спиной разда-
ется бабье лепетанье: «Тараканщик... новую веру хо-
чет объявишь». И дни проходят, как монотонные тюремные часовые. И Ремизов просит: «Ветер, пропой...
стоит ли жить?»
Менее удачен отдел «Полуночное Солнце»; но и
здесь яркие нас встречают страницы. Нам остается пожелать, чтобы талант Ремизова настолько же развился,
насколько развился он в «Чертовом логе» по сравнению
с «Прудом». Тогда история литературы русской приобретает еще новое, незабываемое имя.
1908
ШЕСТОВ
Начала и концы
На всех произведениях этого мыслителя лежит печать глубокой вдумчивости. Не сразу проникает он в
наше сознание: это потому, что слишком легко мы
стремимся подвести оригинальное творчество мысли
под общеизвестный трафарет; оригинальное творчество всегда имеет свою тень; эта тень – подобие высказываемых мыслей, когда подгоняем мы их под общепонятный лозунг. Есть и у Шестова свой двойник:
скептицизм. Многие из нас недостаточно оценили
Шестова по первым его книгам: перед нами явилась
сперва тень Шестова (скептицизм), а потом сам Шестов. Тень его сидела в редакциях; с ней имели дело его
популяризаторы и критики; сам Шестов одиноким
странником путешествовал по нивам русской мысли.
Повторилась история об одном страннике и его тени,
тень выдавала себя за странника; странник ускользал,
как тень.
Еще в ранних книгах этого замечательного мыслителя ценили мы блестящие страницы (анализ Милля, разбор трагедии, разбор «подполья» у Достоевского); но,
определяя общий «habitus» его воззрений на жгучие
для нас темы, мы определили этот «habitas», как скептицизм: задачи, выдвинутые символизмом, новым религиозным сознанием, казались нам и более глубокими, и
более сложными; с другой стороны, скептицизм и адогматизм, как миропонимания, вовсе не выдерживают
113
Андрей БЕЛЫЙ
критики с точки зрения догматов критической философии, пока адогматизм понимаем мы так, как понимали
его почти все адогматики.
Но адогматизм Шестова особого рода.
В последней книге, где собраны его статьи, в достаточной степени дает он понять, что его адогматизм не
имеет ничего общего с банальными формами адогматизма и скептицизма. В статье о Чехове («Творчество
из ничего»), в статьях «Похвала Глупости» и «Пред-
последние слова» ярко и кратко вносит он поправки
к своему поверхностно понятому адогматизму, – и
перед нами огненное лицо самого Шестова, озаренное как бы вспышками молний его правды, его дог-
мата: появляется странник, расплющивая свою тень
на стене.
Шестов утверждает свободу творчества: все – сфера
творчества: философия, логика, искусство, религия; прав
тот, кто творит, и творя, побеждает; истина, как общеобязательное суждение, – никому не нужна, ибо и у нее
есть предпосылки. Вот основной лейтмотив его книги.
Но он вовсе не высказывает своего догмата; он все боится того, что высказывание свяжет его с необходимостью предъявить нам суждение и потом защищать суждение посредством общеобязательной предпосылки; а
в общеобязательность предпосылок разума он не может верить, будучи человеком, убежденным в религиозной реальности переживаемого творчества. Верить –
не верит, а доказать гносеологически бесплодность гносеологии – не хочет, не может. Вернее всего, что его
вера в творчество не может позволить ему пользоваться
114
ПРИЗРАКИ ХАОСА
нормами познания. Почему же он говорит с нами формой суждений? Ведь единственный способ его обращения к нам не доказательство: не может он что-либо доказать. Он может показать себя, но для этого надо
быть пророком, художником; не может или не хочет
он быть – ни тем, ни другим. Ему остается опровергать
всех: и форма его опровержений (тень Шестова) –
скептицизм.
Мы тоже исповедуем примат творчества над познанием; но мы выносим творчество из области теории
творчества; теория творчества для нас вовсе не догмат, а
прием доказательств свободы творчества от противного; в терминах любого метода подбираемся мы к пределу любого метода; говорим: «здесь стена»; « + «любого
метода сводим на « – »; системой минусов огораживаемся от условных плюсов; система минусов и есть теория знания: предопределяя эту последнюю творчеством, мы присоединяем к первому минусу минус второй: « – » на « – » = +. Вот как доказываем мы
условность познания в условиях познания. Если Шестов
упрекает нас в теоретизировании (т. е. в догматизме),
то разве не понимает он, что, поступай мы иначе, мы
все не имели бы права ничего утверждать; мы должны
были бы только творить. Быть может, он и прав; но до
тех пор, пока не возьмет перо в руки; раз взял перо и
пишет статью, то обязан надеть маску догматизма.
«Минус на минус = плюс: ведь этот плюс – постулат».
Да, но пусть обратится он к образам Ницше, Ибсена:
разве здесь не было творчества? В пределах познания
условно позволяем себе мы строить условные догматы;
115
Андрей БЕЛЫЙ
но догматы эти не являются ли намеками на то, что
внешние сферы бытия, где все заснули, пробуждаем мы
к внутреннему. Туда зовем, туда. А призыв Шестова
долетает до многих лишь как скептический догмат,
удаляющий самого Шестова в сторону, противоположную его устремлению. Шестов, как колдун из «Страш-
ной мести», вскакивает на своего коня (скептицизм),
чтоб умчаться прочь от Карпатов догматики; а Карпаты
(догматизм) – все ближе и ближе от него: он уже на
Карпатах; перед ним – Страшный Мститель, которого
сам Шестов спихнул в пропасть когда-то: это – творчество жизни. Быть может, летит на Карпаты тень Шестова (опять этот странник проделал с нами свой фокус!), а сам он удалился от нас в свое творческое молчание? Что под молчанием? Ницше молчаливо нам
улыбался. По улыбке догадывались мы о Ницше-практике (о том факире, про которого сам Шестов выражается, будто этот факир гнал в сторону от истины: мы называем такой способ действия подчинением истины
образу ценности: что образ ценности у факира есть, – в
этом, надеюсь, и Шестов не усомнится). Итак, Ницше
из молчания нам подавал знак творческим жестом:
Шестов окаменел перед нами без жеста, надев маску
скептической суетливости, окаменел, а пишет книгу за
книгой. Книги его замечательны – это бесспорно. Но
все же книги – книги. Следовательно, сам Шестов не
факир. Тогда творчество его подчинено формальным
истинам логики; логическое же отрицание логических
путей есть отрицание извне: Шестов гетерономен в отрицании.
116
ПРИЗРАКИ ХАОСА
Шестов, или тень Шестова?
Все это – в сторону автора. А вот в сторону публики.
Шестов замечательно предостерегает нас от поверхностных способов утверждения ценности. Становясь отрицателем (в отношении к Мережковскому
звучит эта нота), он теряет свою глубину и силу. Становясь отрицателем Канта, он попадает в странное положение. «Уайльд и Ницше, с одной стороны... нео-
кантианцы... с другой, открыто проповедуют ложь».
«Даже просто истина ничего не говорит уху», – замечает он дальше. Вывод: Шестову должны говорить неокантианцы, ибо они не говорят об истине. Далее Шестов зовет к освобождению от истины: «Нужно найти
способ вырваться из власти всякого рода истин. В эту
сторону гнали факиры». Итак: нужно быть... неокан-
тианцем? «Нет, – скажет Шестов, – нужно быть факиром». А что если кантианцы – факиры?.. «Не вижу,
чтобы это было так», – возразит мне Шестов. А вот
я не вижу, чтобы Шестов был факиром: следовательно,
если бы даже я согласился с необходимостью лжи, я не
мог бы согласиться с Шестовым, подозревая его в намерении под видом отрицания всякого рода «истин»,
утвердить какую-нибудь из них... контрабандой. Но
ложь мне необходима, и я охотно прислушиваюсь к
молчаливому утверждению Шестова, что только живое творчество истинно. У меня есть для этого особое
словечко (да простит мне Шестов!), словечко это: «символизм». Но ведь и у Шестова, в свою очередь, есть такое же словечко: «адогматизм»; и из него вырастает
117
Андрей БЕЛЫЙ
тень Шестова (скептицизм), мчащаяся к Карпатам
догматизма.
На Карпатах есть пропасть; в нее пролетает тень
Шестова. Эта пропасть заключается в догмате, будто
истина = неистине, а неистина = истине.
Надеюсь, что сам Шестов благополучно избегнет
пропасти.
1909
АНДРЕЕВ
Призраки хаоса
Наша жизнь – безумие. Сама наука – только найденный ритм безумия. Спокойная маска на воспаленном лице. Загляни сквозь нее «в пустых очей ночную
муть», тот же хаос бесцельности, что и в бешеном беге
прохожих, мчащихся вдоль улиц неизвестно куда. Хаос
души сливается с хаосом жизни, и не один безумец
прячется под маской ученого, инженера или механика.
Ужас там, где лазурь повсюду пересекают электрические провода, где пыхтящий автомобиль, точно яростный минотавр, быстро проносится в лабиринте улиц;
ужас там, где звонят телефоны, где знакомцы и незнакомцы бросают друг другу в уши через пространство
свои трескуче-гортанные выкрики, где ниспадают и
улетают подъемники, где безумно уставились черные
жерла фабрик длинными трубами в безмятежную ясность, и черные плевки копоти взлетают, взлетают бесконечно. И точно сеть висит там надо всем, видимо
сплетенная страшным ловчим, и на взорах всегда «облак черный, – черной Смерти пелена». Близок Ловчий,
и немногие слышат его приближение, но давно уже
приветственно кличут его вопли призывных гудков.
Люди в инженерных сюртуках собираются вдохнуть
пар в омертвевший труп человечества и мечтают об
электрическом воскресении мертвых. Люди оказались
здесь инженерами, механиками, техниками, превратившими хаотический ужас душ в ужасающую механизацию хаоса. Воспаленный бред демонизма и пла-
119
Андрей БЕЛЫЙ
менный глаз демона, мчащегося вдоль железных рельсов прогресса среди глухой ночи. Удивительно ли, что
современное искусство, отражая бред омраченных душ,
перекликается с искусством инженерным. Протяжная
повесть летящего через железный мост паровоза – повесть о хаотическом круговороте – и возглас Тютчева:
«Как жадно мир души ночной внимает повести любимой».
Хаос всегда за спиной у героев рассказов Л. Андреева. И по мере того, как рос этот крупный талант, хаос
дерзновенный вырастал в его произведениях, и когда
герои его проходили по комнатам, хаос плясал на стенах уродливыми тенями их. Наконец, скрылись люди и
остались их тени, неожиданно распластанные по всем
направлениям. И безумны были их изломы. И вот в рассказе «Призраки» сорвана последняя маска обманной
здравости, полнозвучней, чудесней звучит в ней песнь
торжествующей ночи. Люди вдруг превратились в карандаши, которыми чьи-то невидимые руки зачертили
прихотливые арабески: можно ли говорить о вменяемости, когда один не знает, почему на мировом свитке
он чертит ослиные уши, другой – ангельские крылья.
Удивляешься, как сохранились в этом круговороте безумия какие-то призрачные нормы здравости, дающие
повод к лишению свободы тех, кто неосторожно вздумал переступить порог призрака и попирать тень ногами. Душевнобольной Георгий Тимофеевич, радостно
благословляя жизнь, днем пишет донесение в Синод о
том, что дымовая труба перестала стонать, а ночью летает с Николой Угодником. Георгий Тимофеевич озабоченно пускает по лужам бумажные кораблики и улы-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]