Призраки хаоса. Публицистика

пусть лучше в пределах рассказа она воспользуется бо­лее скромными темами, а Васюту настоящего, «кото-

Это ли не эстетический нигилизм? Нет, я лучше оста­нусь с Писаревым, чем со студентом-петровцем. И потому-то с таким мучительным подозрением начина­ешь относиться ко всем новаторам-добровольцам. Во всяком движении, раз оно начинает оказывать влияние, вслед за смелыми экскурсиями вперед наступает пора организационной работы. Это случается в тот момент, когда к движению притекает «черная сотня». Черная сотня есть и у правых, и у левых. Она в свое время начи­нает вопить: «бей жидов» или «вешай буржуев».

Что, если студент-петровец призовет своих товари­щей по убеждению и устроит митинг исповедников «духа музыки»? Что, если выработают они резолюцию об активном сопротивлении формам искусства и пой­дут по музеям сокрушать статуи или вырезывать ленты из картин Врубеля? Или провозгласят музыкальный строй общественной жизни, с превращением Думы в орхестру. И вместо Муромцева, Головина или даже Хо­мякова будут агитировать за выборы в председатели... Георгия Чулкова? Воображаем себе Думу, в которой представители партий, вместо речей должны распевать арии; вообразим Думу, в которой, вместо голосования, увенчанные венками из роз депутаты начнут плясать вокруг статуи Диониса, предводительствуемые хорегом В. И. Ивановым?

реходят в синдикализм и анархизм. Но это было нача­лом «срыва» движения.

То же и в современном искусстве. Я положительно предсказываю, что так называемый символизм, расса­сываемый широкой массой, – пройдет немного дней, – утонет в «знаньевской» литературе: тогда лопнут все эти дутые болотные пузыри «сверх-символического» модернизма, провалится народный символизм, мифот­ворчество и пр. и пр.: мы, воображающие, что летим на всех парах к золотым горизонтам будущего, сонно зев­нем, спокойно завалясь над стоячим болотом грядущей литературы русской.

Мы начинаем совершенно ясно понимать, что ни­когда Брюсов не изменялся: он все тот же Брюсов в «Шедеврах», что и в «Венке». Он только проводил свое творчество сквозь строй все новых и новых техниче­ских завоеваний. Он только отделывал свой творче­ский материал; и этот материал – всегда мрамор. От первых юношеских стихотворений «Путей и перепу­тий» до изумительной поэмы «Царю северного полю- са» тех же «Путей», и далее: от этой поэмы до отчет­ливо изваянных, как мраморные статуи, стихотворе­ний «Urbi et orbi», до изощренной, как мраморное кружево, резьбы «Венка» – все тот же перед нами Ва­лерий Брюсов – поэт хаоса, философ мгновения, соче­тавший нужные ему элементы творчества Тютчева, Пушкина, Баратынского и Верхарна, преломивший их творчество в своей индивидуальности. И как-то по­новому отображаются эти поэты в В. Брюсове. И в но­вых творческих достижениях его узнаем мы все тот же путь, по которому шли все поэты к вечным ценно­стям. Брюсов действительно нов: но как он несовреме­нен! До какой степени стоит одиноко в толпе совре­менных модернистов! Они заимствовали у него все, что могли заимствовать: он проанализировал стих, раз­ложил его на составные части, вдохнул жизнь в слова, даже в знаки препинания, а они воспользовались его работой, оделись в его одеяние и все-таки ни на йоту не приблизились к Брюсову, потому что своеобразные законы брюсовского стиха только у Брюсова живут: последователи Брюсова часто слишком рахитичны, чтобы облечься в доспехи его формы. Они провалива­ются в форму, как провалился бы неврастеник XX века

Вчитайтесь теперь в эти стихи, – и вы получите боль­шее, чем могут вас одарить почти все современные рус­ские поэты.

История для Валерия Брюсова не является материа­лом для эффектных сцен; она вся для него в мелочах; но эти мелочи умеет он осветить неуловимой прелестью своего творчества. Валерий Брюсов здесь сделал все, что­бы книга его была проста; творчество его выглядит скромной, одетой в черное платье, девушкой с гладкой прической, но с дорогой камеей на груди; нет в «Огнен- ном Ангеле» ничего кричащего, резкого; есть даже по­рой «святая скука», какой веет на нас, когда мы читаем повести Вальтер Скотта; и я благодарю автора за растя­нутость: за то, что своим спокойным тоном он отвлека­ет меня от фабулы, описывая быт, мелочи этого быта; широкой волной течет передо мной река прошлого, и в медленном течении этой реки отражается кроткий лик его Музы – девушки с гладкой прической. Нет здесь кричащих перьев модернистического демимонда; нет