Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призраки хаоса. Публицистика
.pdf
ПРИЗРАКИ ХАОСА
предстоят нашему взору не только очертания мраморных храмов и богов, но и нежные формы живой плоти
человеческой. «Стояла молодая девушка, совершенно
голая... Нежный розовый луч... проскользнул между колоннами, упал в лицо и на... отроческую грудь» («Отверженный»). Это тишина плоти земной, к которой титан
с горизонта – титан древний – взывает, взывает как
милый к невесте долгожданной. Но в зове том лазурная
тишь безбурности, нарушаемая разве бранью арианского монаха: «Сорок лет не мылся, чтобы не видеть
собственной наготы и не соблазниться... Тьфу. Тьфу...
Тьфу...» («Отверженный»). Не кажется ли нам в изуверском крике христиан, что оскалилась на нас желтого
черепа челюсть смертная, безостановочно скалится
смехом на воскресающую плоть. Вероятно, епископы
христианские, пущенные из пустынь и темниц в чертоги венценосцев византийских, быстро освоились на государственных креслах. Но внесли ли они только в те
чертоги вонь грязи, на них наросшей, не оставили ли в
залах совещаний государственных следы своей телесной мерзости, ежели замахнулся на все христианство
Юлиан меднодоспешною рукой императорской, мечом
власти государственным?
Ницше противополагает Аполлона Дионису. Христианство Христа – Антихристу. Иногда теперь сближают с Христом то Аполлона, то Диониса. В первом
случае дух ясности аполлинической является в христианстве строительством государственным: папа являет
собою воплощенное лицемерие души, раздвоенной
между свободой истинной церкви и железным рабством государства. Попытка преодолеть двоедушие в
41
Андрей БЕЛЫЙ
сторону государства являет подчинения неба земле,
церкви государству. Человекобог – образ предельный,
такое подчинение венчающий. Ежели зверь есть символ
плоти земной, ангел – небесной, то добровольное служение ангела зверю выращивает перед нами сфинксов,
караулящих нас на гранях как индивидуальной, так и
плотской общественной извращенности. Безусловное
подчинение общества верующих государству подводит
его под трон сфинксов, и потому общественная плоть –
эта невеста – обертывается в страшилище зверское.
Внедрение церкви христианской в государство, наоборот, оплеснуло сердце Юлиана беспокойством, усугубило вражду: не верил он, чтобы в церкви этой тайны
вещие дориносились. Разлагающая анархия смерти под
ризами иноков одинаково грозила и государству, и тишине лазурной воскресающей плоти. Облачась в золото
лат государственных, вот Юлиан объявил христианам
борьбу не на живот, а на смерть; обнажил меч Юлиан,
но обнажил меч против церкви во имя государства: никогда не стоял Юлиан за извращенную зависимость
церкви от государственных начал. Глубок и праведен
его бунт против безобразий. Нет демонизма в Юлиане.
Непорочен он в своем богоборстве, как чистая девушка.
Видя распад цельности государственной от стремления
церкви проникнуться властным духом (уже церковь
тогда была чревата сфинксом), Юлиан встал против
имени Иисусова. Но лик, против которого он восставал,
не был истинным ликом, а химерой толп темноразвратных, темно-христианских. Юлиан вне государства по сознанию своему будучи, по положению оказался связанным с государством, и потому-то не при-
42
ПРИЗРАКИ ХАОСА
шел к нему ближе Титан старый, серебряной звездой
стоявший над тучею. Задумчиво склонился Юлиан и
под пением стрел парфянских, и под вздохи древес густолиственных, блистая золотом доспехов, теребя хохочущий кровью плащ императорский. А когда не пришел Титан и из далей неведомых только свистнуло вражеское копье, он понял, что Титан не спасет его, что и
не было его вовсе, что была только маска, за ней пряталась тайна, которую он гнал всю жизнь.
Язычество не возродилось, потому что оно, как и
христианство, об одной тайне, а тайна эта не терпит
надругательств. Соединяясь с государством против христианства, соединился Юлиан вообще против тайны, и
Титан не пришел и имени своего не назвал.
В «Воскресших богах» мы тоже встречаемся с неж-
ной лазурью. Только оказывается она порой атласной
тканью шлейфа красавицы флорентийской, из-под которой корчат нам рожи лики демонские. С другой стороны, и в христианстве не перестает мелькать знакомая
оскаленная челюсть. Попаленный лишением аскет как
будто начинает соблазняться язычеством, но от гнусного взора на теле чистом Афродиты разверзаются язвы
губящие. Изображение Венеры было, наконец, благосклонно принято кардиналами и даже папой, но не оттого ли среди народов крещеных начались болезни... венерические. Венера стала Ведьмой. Дионис – Козлом.
Девственный пульс жизни средневековое христианство
разложило на развратный аскетизм и на развратный
истеризм. Тайное имя, к которому был устремлен тоскующий взор Юлиана, из далекого прошлого приходило к нему. Но теперь эта тайна двоилась между хри-
43
Андрей БЕЛЫЙ
стианством и язычеством. В этом самораздвоении исчезла она. Но с горизонтов будущего впервые она же
глянула, и настоящее и прошедшее озаряя лучом тревожным. И на этой черте, делящей историю, Мережковский вылепил перед нами изумительный образ Леонардо из глины земной и тяжелых камней самоцветных, из световой игры солнца в лазури бледной. Юлиан,
обращаясь к прошлому, не отделял в нем религии от государства. Лучи будущего сверкнули Леонардо от образов мужей крылатых, вознесенных над государством.
Личность Леонардо, словно на облаке проплывающая
над государством и церковью, самое государство и церковь превратила в зеркала, наведенные друг на друга,
для того, чтобы в бесконечностях зеркального лабиринта снова и снова отразился Леонардо. Леонардо у Мережковского одинаково далек и от старого, и от нового
града. Страхи и восторги, проносящиеся перед ним в
истории, готов он видеть в созидающем созерцании,
как отражение переживаний своих. Холодное любопытство съело его душу, потому что нет для него ни в
чем души; все содержание жизни только бисер, им же
рассыпанный. Он родоначальник научного метода, порожденного языческой идеей. Еще крупный шаг в развитии всемирно-исторической драмы, и личность, вознесенная над Богом и зверем, созерцая бездны верхнего и нижнего неба, должна выйти на один из трех путей.
Или небесное в ней подчиняется земному (церковь государству), или земное небесному (государство церкви),
или земля и небо сливаются в начало единое, не в ней
находящееся; так образуется теократическая община,
где утверждаются люди как боги и цари.
44
ПРИЗРАКИ ХАОСА
Юлиан встал на защиту государства тайны ради.
Папство окрылило криводушие, и как протест явился
Леонардо. Но внесение зверства в церковь, в растлении
являет церковь как государство. Папа необходимо становится императором, Человекобогом. Обожествление
императора возносит его над государством прямо в
пасть смерти черной.
«Петр» – наиболее сложная часть трилогии, наименее художественная.
В лице Петра и Алексея борются начала оба, которые уже не являются для нас в существе своем противоположными, а по способам подхода к тайне единой.
Пред нами две величины, уставившиеся друг на друга,
две маски оскаленные злобы крылатой; в них нет истины: маска, исторической церкви, переходящая порой в
маску красной смерти самосожжения, и маска черной
смерти, то бишь жизни государственной. И Петр, и
Алексей борются тайны ради. Ни того, ни другого не
осудит Мережковский; особенно Петр, с его самообожествлением в государственном апофеозе. Если Петр
является перед нами как земной бог, то этим еще не
сказано, что он идет против Имени Христова. Самообожествление, не во имя рожденьем данное, а во-новом
имени, духом открытом, есть существеннейшая часть
торжествующего христианства. Но у всех нас единое
новое имя, соединяющее... Подчинением исторической
церкви имени своему Петр окончательно упраздняет
историческую церковь в ведомство государственное.
Отныне церковь российская не поднимет главы против
тайн, нас влекущих. Государство служило орудием железным, верным для этой благостной операции; являясь
45
Андрей БЕЛЫЙ
носителем начал государственных, Петр, как и Юлиан,
как и Леонардо, вознесен над государством. Но Леонардо не искал тайны вне себя самого, Юлиан ожидал ее
из далекого прошлого, а пророческий взор Петра, попирая предстоящее государство, им созданное, непроизвольно рассекает горизонты громового будущего.
И Алексей, и Петр тайну любили, оба углубили личность до ее последних пределов, оба преодолели ее, но в
противоположном направлении, и потому одинаково
казались друг другу холодными эгоистами, хотя оба
были не правы. Оба поняли единство троичной тайны.
Один как бы говорит нам: «Отец во мне; по собственному почину могу я быть произвольным. Я – бог, ибо Отец
во мне. А потому и законы, мной изданные, как государство, нерушимы, я же для себя вне государства, но
другие для меня мои». Другой мог бы ответить на это:
«Я в Отце; подчиняясь закону отцов, я обретаю себя,
как и всякий. Церковь говорит мне о законах Божеских, и потому я восстану против государственного
произвола». Оба (Петр и Алексей) – анархисты. Оба
разят государство с обеих сторон: тень безрелигиозного
закона между обоими. Она-то искажает лики обоих
друг для друга. Оба – ревнители церкви истинной, расколовшейся в истории на церковь Петра и Иоанна.
Алексей один из последних ревнителей церкви Петровой, Петр – тайный предвозвестник церкви грядущей.
Наряду с Петром и Алексеем есть уже пробужденные,
предвкушающие истину, понимающие, что не с Отцом
и Сыном она, а с Отцом и Сыном, в Духе соединенными. Но полнота преждевременных знаний давит проснувшегося (Тихона) немотой.
46
ПРИЗРАКИ ХАОСА
Петр – анархист. Но он анархист не во имя свое.
Анархия только отрицательно определяет строй жизни новой, освещающий личную плоть, плоть общества,
и, наконец, плоть вселенскую. Таким воскрешающим
освещением плоти являются земные тайны, независимо от исторических форм, в которых она отлилась. Религия тайны, вознося нас над историей, становится
религией конца. Петр Мережковского провиденциально как бы ускоряет приближение конца обострением общественных антиномий в жизни русской.
И над последней частью «Трилогии» стоит грозное
веяние Конца.
Петр – анархист. Но анархию во имя анархии не
провозгласил он. Но укрыл от себя и от окружавших
ее имя, заставившее Россию вздернуть на дыбы, –
укрыл под маской государственности. Но он не мог заставить нас не считаться с этим именем. Мережковский гениально сорвал с Петра маску; мы увидели образ, близкий для нас. Невольно вспомнилась галлерея
типов Достоевского (Версилов, Раскольников, Ставрогин, Кириллов).
Петр – Леонардо, понявший, что нельзя скользить
над божеским и зверским во имя свое. Петр – Леонардо, перешедший от созерцания к действию; но не понял Петр, что только новое религиозное созидание есть
выход как из апатии церкви исторической, так и от
ужасов холодного демонизма. Петр был слишком одинок, чтобы из глубин тайного религиозного пожара, не
освещающего никого, не перейти только к разрушению
старых устоев жизни религиозной мечом государственным. Он провозгласил себя богом земным. В новой Ио-
47
Андрей БЕЛЫЙ
анновой церкви он был бы только ребенком, как и все
мы – «дети Божии». Но и в области человеческих отношений еще не образовался «остров детей», к которому устремлялся Ницше. Голубиная ясность, когда некому было передать ее, обернулась в Петре львиной яростью против верблюдов духа.
Еще шаг, и люди современного сознания, подобно
Петру заглянувшие в тайны глубин жизни личной, а
также и общественной, подобно ему духом над государством вознесенные, так что государство отпечатало
на теле своем их застывшие, оскаленные маски – еще
шаг, и снимут маски они друг перед другом, и увидят,
что – дети, и протянут руки к цветам, и затеплят свечи
под голубым храмом небесным. И разглядятся образы,
слагавшие историю; – и останется только тишина эфира, взвешенного в чаше неба.
Мережковский с пламенным дерзновением неоднократно звал нас к религиозному действу. И теперь знакомый голос его со страниц «Трилогии» красноречиво
извещает, что и всемирная история зовет нас к тому же.
Имя Мережковского мы причислим отныне к наиболее дорогим именам русским. Припадал Мережковский к матери сырой земле, сумел уловить скок нарастающего будущего. Поднялся с земли, обернулся и просиял лицом своим, о путях вселенских поведал нам.
Слова его сладко пропели в сердцах, отозвались родным
дуновением, будто прозвучала в алтаре ектения вселенского диакона, приподнявшего орарь к свету зари последней.
48
1906
ПРИЗРАКИ ХАОСА
«Гоголь и черт»
Странные светочи уж давно мерцали в творчестве
Мережковского. Свет тревожный, свет озаряющий
ярко лег на всех последних книгах его, начиная с замечательного исследования о Л. Толстом и Достоевском и
кончая «Грядущим Хамом». Подбором цитат, изъяснением всем известных, почти обыденных слов, смыслом
необычайным и важным магически умеет пленять нас
Мережковский. Его решительность, его прямолинейность, граничащая подчас с догматизмом, сечет глубоко
сознание наше расплывчатое. Его столь необычные,
столь сложные взгляды религиозные неудержимо однако западают в душу. И часто им нельзя ничего противопоставить равноценного по глубине и вескости. Так
умеет Мережковский входить в душу. Так освещает он
тайники, действительно существующие в душе всякой.
Часто вскрываем мы в себе огни необычные, но сами не
верим в них. «Есть» или «нет» – говорим себе. «Есть»,
– говорит нам Мережковский, но так, что слова его
снимают с нас паутину легковерия, и мы начинаем видеть невиданное доселе. Магия слов, которой владеет
Мережковский с таким совершенством, относится не к
области, где можно доказать или опровергнуть, а к той,
где достаточно указать лишь на то, что всякий имеет,
но чем он не умеет пользоваться. Мережковский не
только указывает нам на ценности, но и пытается решать, как с ними поступать. Потому-то он соединяет
ценности. Но соединять – значит разрешенное в свободе связывать в любви. И поскольку он переступает черту отрицательных определений свободы духа, постольку
49
Андрей БЕЛЫЙ
он связывает вечными узами. Но вечная связь и есть религия. Мережковский из свободы вернулся к религии.
Он по-новому говорит нам об узах. Но сладко бремя,
предлагаемое им, потому что есть у него к этим узам
ключ свободы. Мережковский имеет ключ к душе своей. Потому-то он умеет этим ключом отпирать души
чужие. И странная форма высказываемых им мыслей
не так уж странна. И даже, наоборот, совершенно естественна, проста, неопровержима. Из области отрешенной душевной замкнутости, из субъективной утонченности переживаний сумел Мережковский пробить
брешь верную в глубины духа действительные, но обычно спящие в человеке. Потому-то он, нисколько не теряя своей индивидуальности, первый из нас опять заговорил языком простым, всем доступным, почти народным. Потому-то слова его западают в душу, глубоко
западают и простым, и мудреным людям русским.
Потому-то и умеет так совершенно ладить с многими
наречиями, как отношений низинных, так и горных,
что об одном, только об одном и говорит он нам. Тайна, им понятая, просится, просится навстречу людям, и
потому-то горит заря и на словах Мережковского сердечных да благолепных. Потому-то и владеет даром
речи сердечной, потому-то покрывает все ценности
жизни трепетом любовным, потому-то и есть у него ответ на всякие наши борения, что тайна, его посетившая,
есть тайна религиозного в Боге людей единения. К единению стремление религиозное – вот что тайну его боготворит. Но чтоб было действенным сие единение, надлежит рождаться ему не из схем синтетических, где
душно так и скучно так: нет, в глубинах любовного жара,
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]