Поход в Хиву

и решил идти всем на соединение с Головачевым, а под Хивой оставить только раненых, больных и слабых под небольшим прикрытием...

но на самом деле всех томили пассивное состояние при страшном напряжении нервов, неизвестность и ожида­ние... «Хотя бы скорее напали эти халатники!» — иногда вырывалось у некоторых. Но это был, конечно, не вопль отчаяния, а понятная жажда выяснения опасности, жела­ние, если она уже неизбежна, стать лицом к лицу с нею, не расходуясь физически и нравственно на бесплодный ана­лиз, разрушительному действию которого не поддаются только исключительные или закаленные натуры...

Известие о падении Хивы произвело, оказывается, глубокое впечатление на всю Среднюю Азию. Как пер­вое последствие этого в наш лагерь прибыл и располо­жился здесь, в ожидании Кауфмана, новый посол Бухар­ского эмира, Мирахур Исамеддин. Двойная его миссия заключалась в принесении «Ярым- Падышаху» поздрав­ления с победой от имени своего повелителя и в доставле­нии, в качестве его дружественного подарка, скрывавше­гося в Бухаре киргиза Утатилау — того изверга, если помните, который был главным виновником вероломно­го избиения около Кунграда одиннадцати наших моря­ков и который будет, конечно, повешен. С таким же по­ручением, но без живого подарка, явился вскоре и другой посол — от хана Коканского. Появление этих господ,

халат, поверх которого надет еще другой, из голубого сукна, и, наконец, огромные сапоги из толстой верблю­жьей замши. Никакого оружия, никаких украшений. Лицо, смуглое и несколько скуластое, с довольно пра­вильным носом, окаймлено жидкой черной бородкой с едва пробившимися усиками над толстыми чувственны­ми губами. Маленькие бесстрастные глаза хана не лише­ны проницательности. Но вся физиономия выражала какую- то усталость или апатию и невольно наталкивала на мысль, что, по всей вероятности, этот деспот произно­сит с таким же невозмутимым спокойствием фразу «Пе­ререзать ему горло», с каким он несколько раз обращался

ские не пройдут через Усть- Юрт. Когда же это случилось и ваш отряд соединился около Кунграда с Оренбург­ским, я лишился двенадцати тысяч хорошо вооруженных и храбрых киргиз- кайсакских всадников: они дали мне слово драться, но не сдержали его ввиду соединения двух отрядов. Не будь этого, — продолжал он, слегка улыба­ясь, — быть может, мне удалось бы не впустить вас сюда или не выпустить... хотя трудно бороться с таким устро­енным войском, да еще с таким оружием. Ваше войско — камень, а мое — стекло.