Письма об эстетическом воспитании человека

счастьем, надлежит, стало быть, позаботиться о наивысшей чистоте этих двух начал при тес­нейшем их союзе.

Первое проявление разума в человеке не представляет собою еще начала его человечно­сти. Эта последняя зависит от его свободы, и разум начинает с того, что делает безгранич­ною свою чувственную зависимость,— явление вважности ивсеобщности своей, как мне кажет­ся, недостаточно разъясненное. Мы знаем, что разум проявляется в человеке тем, что требует безусловного (то есть обоснованного самим со­бою инеобходимого), иэто требование, не могу­щее найти удовлетворения ни вкаком отдельном состоянии его физической жизни, заставляет его совершенно покинуть физическое и подняться от ограниченной действительности кидеям. Но хотя истинный смысл этого требования заключа­ется втом, чтобы вырвать человека из оков вре­мени ивозвести его от мира чувственного киде­альному, однако это требование, будучи неверно понято— что почти неизбежно вэту эпоху го­сподства чувственности,— может быть направ­лено на физическую жизнь иможет, вместо того чтобы сделать человека независимым, поверг­нуть его всамое ужасное рабство.

бался ни относительно своего объекта, ни впо­становке вопроса. Разум стремится согласно сво­ему понятию к безусловному соединению и безотносительному основанию тотчас, как только человек начал пользоваться рассудком и стал связывать окружающие явления по при­чинам ицелям. Для того чтобы только быть всо­стоянии поставить себе подобное требование, человек должен переступить за пределы чув­ственности, но чувственность пользуется имен­но этим требованием, для того чтобы вернуть себе беглеца. Именно здесь находитсята точка, вкоторой он мог бы, окончательно покинув чув­ственный мир, взлететь от него к чистому цар­ству идей, ибо рассудок вечно остается впреде­лах условного и вечно предлагает вопросы, не будучи всостоянии дойти до предела. Но так как человек, окотором здесь идет речь, еще не спо­собен кподобному отвлечению, то он будет ис­кать всфере своего чувства то, чего он не может найти в сфере своего чувственного познания ичего он еще не ищет за пределами этого позна­ния, вчистом разуме, и, по-видимому, он это най­дет. Правда, чувственность не доставляет ему ни­чего такого, что имело бы основание внем самом иявлялось бы законом для себя, но она показы-

лишь гнет и бессильное противодействие под­данного. Так как чувственное побуждение пред­шествует вопыте нравственному, то первое ида­ет закону необходимости начало во времени, положительное происхождение, и путем не­счастнейшего из заблуждений человек делает не­зыблемое и вечное в себе признаком изменяю­щегося. Человек старается убедить себя в том, что понятия справедливого и несправедливого суть лишь законоположения, установленные во­лей ине имеющие значения сами но себе во все времена. Подобно тому как он вобъяснении от­дельных явлений природы переступает за преде­лы природы иищет вне ее того, что может быть найдено только в ее внутренней закономерно­сти, точно так же он переступает границыразу- мав объяснении нравственности итеряет свою человеческую сущность, ища божество на этом пути. Неудивительно, что религия, купленная ценой отказа от его человеческой сущности, яв­ляется достойной такого происхождения, что че­ловек не считает безусловно и вечно обязатель- ными законы, которые ине проистекают от веч­ности. Человек имеет дело не со святым существом, алишь смогучим. Поэтому дух его богопочитания— это страх, который его унижа-

Пока человек всвоем первом, физическом, со­стоянии лишь пассивно воспринимает чувствен­ный мир, лишь ощущает, до тех пор он еще вполном сним единении, иименно потому, что он сам еще только мир, для него еще не суще­ствует мира. Только когда он вэстетическом со­стоянии выходит из своих пределов или созерца­ет, тогда его личность выделяется из мира, итог­да для него возникает мир, ибо он перестал составлять сним единое целое

Раб природы, человек, только ощущающий, становится ее законодателем, раз он ее мыслит; природа, которая ранее господствовала над ним как сила, теперь стоит перед его оком как объ­ект. То, что является для него объектом, не име­ет над ним силы, ибо, чтобы стать объектом, оно должно испытать его силу. Поскольку он прида­ет материи форму ипока он придает ее, до тех пор он неуязвим для ее воздействия, ибо уязвить

дух может только то, что отнимает унего свобо­ду, а он именно доказывает свою свободу тем, что оформляет бесформенное. Только там место страху, где масса, грубая и бесформенная, го­сподствует игде внеясных границах колеблются мутные очертания; человек выше всякой при­родной угрозы, как только он сумеет придать ей форму ипревратить ее всвой объект. Подобно тому как человек начинает выказывать свою са­мостоятельность по отношению к природе как явлению, так он выказывает исвое достоинство по отношению кприроде как силе, ис благород­ной свободою он восстает против своих богов. Они сбрасывают личину привидений, которы­ми они пугали в его детстве, и, становясь его представлением, поражают егособственным об­ликом. Божественное чудовище жителя Востока, слепою мощью хищного зверя управлявшее ми­ром, принимает вгреческой фантазии приветли­вый облик человечества, царство титанов гиб­нет, ибесконечная мощь укрощена бесконечною формою.