Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
– Мы мало где бываем. Братец с Михеем Андреичем на
тоню ходят, уху там варят, а мы всё дома.
– Ужели всё дома?
– Ей-богу, правда. В прошлом году были в Колпине, да вот
тут в рощу иногда ходим. Двадцать четвертого июня братец
именинники, так обед бывает, все чиновники из канцелярии
обедают.
– А в гости ездите?
– Братец бывают, а я с детьми только у мужниной родни
в светлое воскресенье да в рождество обедаем.
Говорить уж было больше не о чем.
– У вас цветы: вы любите их? – спросил он.
Она усмехнулась.
– Нет, – сказала она, – нам некогда цветами заниматься.
Это дети с Акулиной ходили в графский сад, так садовник дал,
а ерани да алоэ давно тут, еще при муже были.
В это время вдруг в комнату ворвалась Акулина, в руках
у ней бился крыльями и кудахтал, в отчаянии, большой петух.
– Этого, что ли, петуха, Агафья Матвевна, лавочнику отдать? – опросила она.
– Что ты, что ты! Поди! – сказала хозяйка стыдливо. – Ты
видишь, гости!
– Я только спросить, – говорила Акулина, взяв петуха за
ноги, головой вниз, – семьдесят копеек даст.
– Подь, поди в кухню! – говорила Агафья Матвеевна. – Серого с крапинками, а не этого, – торопливо прибавила она,
и сама застыдилась, спрятала руки под шаль и стала смотреть
вниз.
– Хозяйство! – сказал Обломов.
– Да, у нас много кур, мы продаем яйца и цыплят. Здесь, по
этой улице, с дач и из графского дома все у нас берут, – отвечала она, поглядев гораздо смелее на Обломова.
21
Иван ГОНЧАРОВ
И лицо ее принимало дельное и заботливое выражение,
даже тупость пропадала, когда она заговаривала о знакомом
ей предмете. На всякий же вопрос, не касавшийся какой-нибудь положительной, известной ей цели, она отвечала усмешкой и молчанием.
– Надо бы было это разобрать, – заметил Обломов, указы-
вая на кучу своего добра…
– Мы было хотели, да братец не велят, – живо перебила
она и уж совсем смело взглянула на Обломова. «Бог знает, что
у него там в столах да в шкафах… – сказали они, – после пропадет – к нам привяжутся…» – Она остановилась и усмехнулась.
– Какой осторожный ваш братец! – прибавил Обломов.
Она слегка опять усмехнулась и опять приняла свое обыч-
ное выражение.
Усмешка у ней была больше принятая форма, которою
прикрывалось незнание, что в том или другом случае надо сказать или сделать.
– Мне долго ждать его прихода, – сказал Обломов, – мо-
жет быть, вы передадите ему, что, по обстоятельствам, я в
квартире надобности не имею и потому прошу передать ее
другому жильцу, а я, с своей стороны, тоже поищу охотника.
Она тупо слушала, ровно мигая глазами.
– Насчет контракта потрудитесь сказать…
– Да нет их дома-то теперь, – твердила она, – вы лучше
завтра опять пожалуйте: завтра суббота, они в присутствие не
ходят…
– Я ужасно занят, ни минуты свободной нет, – отговари-
вался Обломов. – Вы потрудитесь только сказать, что так как
задаток остается в вашу пользу, а жильца я найду, то…
– Нету братца-то, – монотонно говорила она, – нейдут
они что-то… – и поглядела на улицу. – Вот они тут проходят,
мимо окон: видно, когда идут, да вот нету!
22
ОБЛОМОВ • II
– Ну, я отправляюсь… – сказал Обломов.
– А как братец-то придут, что сказать им: когда вы переедете? – спросила она, встав с дивана.
– Вы им передайте, что я просил, – говорил Обломов, –
что, по обстоятельствам…
– Вы бы завтра сами пожаловали да поговорили с ними… –
повторила она.
– Завтра мне нельзя.
– Ну, послезавтра, в воскресенье: после обедни у нас водка
и закуска бывает. И Михей Андреич приходит.
– Ужели и Михей Андреич приходит? – спросил Обломов.
– Ей-богу, правда, – прибавила она.
– И послезавтра мне нельзя, – отговаривался с нетерпением Обломов.
– Так уж на той неделе… – заметила она. – А когда переезжать-то станете? Я бы полы велела вымыть и пыль стереть, –
спросила она.
– Я не перееду, – сказал он.
– Как же? А вещи-то куда же мы денем?
– Вы потрудитесь сказать братцу, – начал говорить Обломов расстановисто, упирая глаза ей прямо в грудь, – что, по
обстоятельствам…
– Да вот долго нейдут что-то, не видать, – сказала она монотонно, глядя на забор, отделявший улицу от двора. – Я знаю
и шаги их, по деревянной мостовой слышно, как кто идет.
Здесь мало ходят…
– Так вы передадите ему, что я вас просил? – кланяясь
и уходя, говорил Обломов.
– Вот через полчаса они сами будут… – с несвойственным
ей беспокойством говорила хозяйка, стараясь как будто голосом удержать Обломова.
23
Иван ГОНЧАРОВ
– Я больше не могу ждать, – решил он, отворяя дверь.
Собака, увидя его на крыльце, залилась лаем и начала опять
рваться с цепи. Кучер, спавший опершись на локоть, начал пятить лошадей, куры опять, в тревоге, побежали в разные стороны, в окно выглянуло несколько голов.
– Так я скажу братцу, что вы были, – в беспокойстве при-
бавила хозяйка, когда Обломов уселся в коляску.
– Да, и скажите, что я, по обстоятельствам, не могу оста-
вить квартиры за собой и что передам ее другому или чтоб
он… поискал…
– Об эту пору они всегда приходят… – говорила она, слу-
шая его рассеянно. – Я скажу им, что вы хотели побывать.
– Да, на днях я заеду, – сказал Обломов.
При отчаянном лае собаки коляска выехала со двора
и пошла колыхаться по засохшим кочкам немощеного переулка.
В конце его показался какой-то одетый в поношенное
пальто человек средних лет, с большим бумажным пакетом
под мышкой, с толстой палкой и в резиновых калошах, несмотря на сухой и жаркий день.
Он шел скоро, смотрел по сторонам и ступал так, как будто
хотел продавить деревянный тротуар. Обломов оглянулся ему
вслед и видел, что он завернул в ворота к Пшеницыной.
«Вон, должно быть, и братец пришли! – заключил он. –
Да чорт с ним! Еще протолкуешь с час, а мне и есть хочется
и жарко! Да и Ольга ждет меня… До другого раза!»
– Ступай скорей! – сказал он кучеру.
«А квартиру другую посмотреть? – вдруг вспомнил он, гля-
дя по сторонам, на заборы. – Надо опять назад, в Морскую
или в Конюшенную… До другого раза!» – решил он.
– Пошел скорей!
ГЛАВА III
В конце августа пошли дожди, и на дачах задымились трубы, где были печи, а где их не было, там жители ходили с подвязанными щеками, и наконец, мало-помалу, дачи опустели.
Обломов не казал глаз в город, и в одно утро мимо его окон
повезли и понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось
теперь подвигом переехать с квартиры, пообедать где-нибудь
мимоходом и не прилечь целый день, но он не знал, где и на
ночь приклонить голову.
Оставаться на даче одному, когда опустел парк и роща,
когда закрылись ставни окон Ольги, казалось ему решительно
невозможно.
Он прошелся по ее пустым комнатам, обошел парк, сошел
с горы, и сердце теснила ему грусть.
Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую сторону,
где решился оставаться до приискания новой квартиры, а сам
уехал в город, отобедал наскоро в трактире и вечер просидел
у Ольги.
Но осенние вечера в городе не походили на длинные, светлые дни и вечера в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть
ее по три раза в день, здесь уж не прибежит к нему Катя и не
пошлет он Захара с запиской за пять верст. И вся эта летняя,
цветущая поэма любви как будто остановилась, пошла ленивее, как будто не хватило в ней содержания.
Они иногда молчали по получасу. Ольга углубится в работу,
считает про себя иглой клетки узора, а он углубится в хаос мыслей и живет впереди, гораздо дальше настоящего момента.
Только иногда, вглядываясь пристально в нее, он вздрогнет
страстно, или она взглянет на него мимоходом и улыбнется, уловив луч нежной покорности, безмолвного счастья в его глазах.
25
Иван ГОНЧАРОВ
Три дня сряду ездил он в город к Ольге и обедал у них, под
предлогом, что у него там еще не устроено, что на этой неделе он
съедет и оттого не располагается на новой квартире, как дома.
Но на четвертый день ему уж казалось неловко прийти, и он,
побродив около дома Ильинских, со вздохом поехал домой.
На пятый день они не обедали дома.
На шестой Ольга сказала ему, чтоб он пришел в такой-то
магазин, что она будет там, а потом он может проводить ее до
дома пешком, а экипаж будет ехать сзади.
Все это было неловко, попадались ему и ей знакомые, кла-
нялись, некоторые останавливались поговорить.
– Ах ты, боже мой, какая мука! – говорил он весь в поту от
страха и неловкого положения.
Тетка тоже глядит на него своими томными большими
глазами и задумчиво нюхает свой спирт, будто у нее от него
болит голова. А ездить ему какая даль! Едешь, едешь с Выборгской стороны да вечером назад – три часа!
– Скажем тетке, – настаивал Обломов, – тогда я могу
оставаться у вас с утра, и никто не будет говорить…
– А ты в палате был? – спросила Ольга.
Обломова так и подмывало сказать: «был и все сделал», да
он знает, что Ольга взглянет на него так пристально, что прочтет сейчас ложь на лице. Он вздохнул в ответ.
– Ах, если б ты знала, как это трудно! – говорил он.
– А говорил с братом хозяйки? Приискал квартиру? –
спросила она потом, не поднимая глаз.
– Его никогда утром дома нет, а вечером я все здесь, – ска-
зал Обломов, обрадовавшись, что есть достаточная отговорка.
Теперь Ольга вздохнула, но не сказала ничего.
– Завтра непременно поговорю с хозяйским братом, –
успокаивал ее Обломов, – завтра воскресенье, он в присутствие не пойдет.
26
ОБЛОМОВ • II
– Пока это все не устроится, – сказала задумчиво Ольга, –
говорить ma tante нельзя и видеться надо реже…
– Да, да… правда, – струсив, прибавил Обломов.
– Ты обедай у нас в воскресенье, в наш день, а потом хоть
в среду, один, – решила она. – А потом мы можем видеться
в театре: ты будешь знать, когда мы едем, и тоже поезжай.
– Да, это правда, – говорил он, обрадованный, что она попечение о порядке свиданий взяла на себя.
– Если ж выдастся хороший день, – заключила она, – я поеду в Летний сад гулять, и ты можешь прийти туда, это напомнит нам парк… парк! – повторила она с чувством.
Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его глазами, потом села за
фортепьяно и вся погрузилась в звуки. Сердце у ней о чем-то
плакало, плакали и звуки. Хотела петь – не поется!
На другой день Обломов встал и надел свой дикий сюртучок, что носил на даче. С халатом он простился давно и велел
его спрятать в шкаф.
Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины из двери Анисья, приглядывая, донесет ли Захар чашки до стола, и тотчас, без шума,
пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол,
или стремительно подскакивала к нему, если с подноса падала
одна вещь, чтоб удержать остальные. Причем Захар разразится бранью сначала на вещи, потом на жену и замахнется локтем ей в грудь.
– Какой славный кофе! Кто это варит? – спросил Обломов.
– Сама хозяйка, – сказал Захар, – шестой день все она.
«Вы, говорит, много цикорию кладете да не довариваете. Дайте-ко я!»
27
Иван ГОНЧАРОВ
– Славный, – повторил Обломов, наливая другую чашку. –
Поблагодари ее.
– Вон она сама, – говорил Захар, указывая на полуотворен-
ную дверь боковой комнаты. – Это у них буфет, что ли, она тут
и работает, тут у них чай, сахар, кофе лежит и посуда.
Обломову видна была только спина хозяйки, затылок
и часть белой шеи да голые локти.
– Что это она там локтями-то так живо ворочает? – спро-
сил Обломов.
– Кто ее знает! Кружева, что ли, гладит.
Обломов следил, как ворочались локти, как спина нагиба-
лась и выпрямлялась опять.
Внизу, когда она нагибалась, видны были чистая юбка, чи-
стые чулки и круглые, полные ноги.
«Чиновница, а локти хоть бы графине какой-нибудь, еще с
ямочками!» – подумал Обломов.
В полдень Захар пришел спросить, не угодно ли попробо-
вать их пирога: хозяйка велела предложить.
– Сегодня воскресенье, у них пирог пекут!
– Ну, уж, я думаю, хорош пирог! – небрежно сказал Обло-
мов. – С луком да с морковью…
– Пирог не хуже наших обломовских, – заметил Захар, –
с цыплятами и с свежими грибами.
– Ах, это хорошо должно быть: принеси! Кто ж у них пе-
чет? Это грязная баба-то?
– Куда ей! – с презрением сказал Захар. – Кабы не хозяй-
ка, так она и опары поставить не умеет. Хозяйка сама все на
кухне. Пирог-то они с Анисьей вдвоем испекли.
Чрез пять минут из боковой комнаты высунулась к Обло-
мову голая рука, едва прикрытая виденною уже им шалью, с
тарелкой, на которой дымился, испуская горячий пар, огромный кусок пирога.
28
ОБЛОМОВ • II
– Покорно благодарю, – ласково отозвался Обломов, принимая пирог, и, заглянув в дверь, уперся взглядом в высокую
грудь и голые плечи. Дверь торопливо затворилась.
– Водки не угодно ли? – спросил голос.
– Я не пью, покорно благодарю, – еще ласковее сказал Обломов. – У вас какая?
– Своя, домашняя: сами настаиваем на смородинном листу, – говорил голос.
– Я никогда не пивал на смородинном листу, позвольте попробовать!
Голая рука опять просунулась с тарелкой и рюмкой водки.
Обломов выпил: ему очень понравилась.
– Очень благодарен, – говорил он, стараясь заглянуть
в дверь, но дверь захлопнулась.
– Что вы не дадите на себя взглянуть, пожелать вам доброго утра? – упрекнул Обломов.
Хозяйка усмехнулась за дверью.
– Я еще в будничном платье, все на кухне была. Сейчас оденусь, братец скоро от обедни придут, – отвечала она.
– Ах, a propos о братце, – заметил Обломов, – мне надо с
ним поговорить. Попросите его зайти ко мне.
– Хорошо, я скажу, как они придут.
– А кто это у вас кашляет? Чей это такой сухой кашель? –
спросил Обломов.
– Это бабушка, уж она у нас восьмой год кашляет.
И дверь захлопнулась.
«Какая она… простая, – подумал Обломов, – а есть в ней
что-то такое… И держит себя чисто!»
До сих-пор он с «братцем» хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел только, и то редко, с постели, как, рано
утром, мелькал сквозь решетку забора человек, с большим
бумажным пакетом под мышкой, и пропадал в переулке,
29
Иван ГОНЧАРОВ
и потом, в пять часов, мелькал опять, с тем же пакетом, мимо
окон, возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом.
Его в доме не было слышно.
А между тем заметно было, что там жили люди, особенно
по утрам: на кухне стучат ножи, слышно в окно, как полощет
баба что-то в углу, как дворник рубит дрова или везет на двух
колесах бочонок с водой, за стеной плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
У Обломова было четыре комнаты, то есть вся парадная
анфилада. Хозяйка с семейством помешалась в двух непарадных комнатах, а братец жил вверху, в так называемой светелке.
Кабинет и спальня Обломова обращены были окнами на
двор, гостиная к садику, а зала к большому огороду, с капустой
и картофелем. В гостиной окна были драпированы ситцевыми
полинявшими занавесками.
По стенам жались простые, под орех, стулья, под зеркалом
стоял ломберный стол, на окнах теснились горшки с еранью
и бархатцами и висели четыре клетки с чижами и канарейками.
Братец вошел на цыпочках и отвечал троекратным покло-
ном на приветствие Обломова. Вицмундир на нем был застегнут на все пуговицы, так что нельзя было узнать, есть ли на
нем белье или нет, галстук завязан простым узлом и концы
спрятаны вниз.
Он был лет сорока, с простым хохлом на лбу и двумя не-
брежно на ветер пущенными такими же хохлами на висках,
похожими на собачьи уши средней величины. Серые глаза не
вдруг глядели на предмет, а сначала взглядывали украдкой,
а во второй раз уж останавливались.
Рук своих он как будто стыдился, и когда говорил, то ста-
рался прятать или обе за спину, или одну за пазуху, а другую за
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]