Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
– Да, – начал он говорить медленно, почти заикаясь, – видеться изредка, вчера опять заговорили у нас даже на хозяйской половине… а я не хочу этого… Как только все дела устроятся, поверенный распорядится стройкой и привезет деньги…
все это кончится в какой-нибудь год… тогда нет более разлуки,
мы скажем все тетке, и… и…
Он взглянул на Ольгу: она без чувств. Голова у ней склонилась на сторону, из-за посиневших губ видны были зубы. Он не
заметил, в избытке радости и мечтанья, что при словах: «когда
устроятся дела, поверенный распорядится», Ольга побледнела
и не слыхала заключения его фразы.
– Ольга!.. Боже мой, ей дурно! – сказал он и дернул звонок.
– Барышне дурно, – сказал он прибежавшей Кате. – Скорее, воды!.. Спирту…
– Господи! Все утро такие веселые были… Что с ними? –
шептала Катя, принеся со стола тетки спирт и суетясь со стаканом воды.
Ольга очнулась, встала с помощью Кати и Обломова с кресла и, шатаясь, пошла к себе в спальню.
– Это пройдет, – слабо сказала она, – это нервы, я дурно
спала ночь. Катя, затвори дверь, а вы подождите меня: я оправлюсь и выйду.
Обломов остался один, прикладывал к двери ухо, смотрел
в щель замка, но ничего не слышно и не видно.
Чрез полчаса он пошел по коридору до девичьей и спросил
Катю: «Что барышня?»
– Ничего, – сказала Катя, – они легли, а меня выслали, потом я входила: они сидят в кресле.
Обломов опять пошел в гостиную, опять смотрел
в дверь – ничего не слышно.
Он чуть-чуть постучал пальцем – нет ответа.
111
Иван ГОНЧАРОВ
Он сел и задумался. Много передумал он в эти полтора
часа, много изменилось в его мыслях, много он принял новых
решений. Наконец он остановился на том, что сам поедет с
поверенным в деревню, но прежде выпросит согласие тетки
на свадьбу, обручится с Ольгой, Ивану Герасимовичу поручит
отыскать квартиру и даже займет денег… немного, чтоб свадьбу сыграть.
Это долг можно заплатить из выручки за хлеб. Что ж он
так приуныл? Ах, боже мой, как все может переменить вид
в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк, да, наконец, Штольцу напишет: тот даст
денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он
всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет…
А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно, счастье!.. Как это все ему
в голову не пришло!
Вдруг ему стало так легко, весело, он начал ходить из угла
в угол, даже пощелкивал тихонько пальцами, чуть не закричал
от радости, подошел к двери Ольги и тихо позвал ее веселым
голосом:
– Ольга, Ольга! Что я вам скажу! – говорил он, приложив
губы сквозь двери. – Никак не ожидаете…
Он даже решил не уезжать сегодня от нее, а дождаться тет-
ки. «Сегодня же объявим ей, и я уеду отсюда женихом».
Дверь тихо отворилась, и явилась Ольга; он взглянул на нее
и вдруг упал духом: радость его как в воду канула: Ольга как
будто немного постарела. Бледна, но глаза блестят, в замкнутых губах, во всякой черте таится внутренняя напряженная
жизнь, окованная, точно льдом, насильственным спокойствием и неподвижностью.
Во взгляде ее он прочел решение, но какое – еще не знал,
только у него сердце стукнуло, как никогда не стучало. Таких
минут не бывало в его жизни.
112
ОБЛОМОВ • II
– Послушай, Ольга, не гляди на меня так: мне страшно! –
сказал он. – Я передумал: совсем иначе надо устроить… –
продолжал потом, постепенно понижая тон, останавливаясь
и стараясь вникнуть в этот новый для него смысл ее глаз, губ
и говорящих бровей. – Я решил сам ехать в деревню, вместе с
поверенным… чтоб там… – едва слышно досказал он.
Она молчала, глядя на него пристально, как привидение.
Он смутно догадывался, какой приговор ожидал его, и взял
шляпу, но медлил спрашивать: ему страшно было услыхать
роковое решение и, может быть, без апелляции. Наконец он
осилил себя.
– Так ли я понял?.. – спросил он ее изменившимся голосом.
Она медленно, с кротостью наклонила, в знак согласия,
голову. Он хотя до этого угадал ее мысль, но побледнел и все
стоял перед ней.
Она была несколько томна, но казалась такою покойною
и неподвижною, как будто каменная статуя. Это был тот
сверхъестественный покой, когда сосредоточенный замысел
или пораженное чувство дают человеку вдруг всю силу, чтоб
сдержать себя, но только на один момент. Она походила на раненого, который зажал рану рукой, чтоб досказать, что нужно,
и потом умереть.
– Ты не возненавидишь меня? – спросил он.
– За что? – сказала она слабо.
– За все, что я сделал с тобой…
– Что ты сделал?
– Любил тебя: это оскорбление!
Она с жалостью улыбнулась.
– За то, – говорил он, поникнув головой, – что ты ошибалась… Может быть, ты простишь меня, если вспомнишь, что
я предупреждал, как тебе будет стыдно, как ты станешь раскаиваться…
113
Иван ГОНЧАРОВ
– Я не раскаиваюсь. Мне так больно, так больно… – сказа-
ла она и остановилась, чтоб перевести дух.
– Мне хуже, – отвечал Обломов, – но я стою этого: за что
ты мучишься?
– За гордость, – сказала она, – я наказана, я слишком по-
надеялась на свои силы – вот в чем я ошиблась, а не в том, чего
ты боялся. Не о первой молодости и красоте мечтала я: я думала, что я оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, –
а ты уж давно умер. Я не предвидела этой ошибки, а все ждала,
надеялась… и вот!.. – с трудом, со вздохом досказала она.
Она замолчала, потом села.
– Я не могу стоять: ноги дрожат. Камень ожил бы от того,
что я сделала, – продолжала она томным голосом. – Теперь не
сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в Летний сад: все бесполезно – ты умер!.. Ты согласен со мной, Илья? – прибавила
она потом, помолчав. – Не упрекнешь меня никогда, что я по
гордости или по капризу рассталась с тобой?
Он отрицательно покачал головой.
– Убежден ли ты, что нам ничего не осталось, никакой
надежды?
– Да, – сказал он, – это правда… Но, может быть… – нере-
шительно прибавил потом, – через год… – у него недоставало
духа нанести решительный удар своему счастью.
– Ужели ты думаешь, что через год ты устроил бы свои
дела и жизнь? – спросила она. – Подумай!
Он вздохнул и задумался, боролся с собой. Она прочла эту
борьбу на лице.
– Послушай, – сказала она, – я сейчас долго смотрела на
портрет моей матери и, кажется, заняла в ее глазах совета
и силы. Если ты теперь, как честный человек… Помни, Илья,
мы не дети и не шутим: дело идет о целой жизни! Спроси же
строго у своей совести и скажи – я поверю тебе, я тебя знаю:
114
ОБЛОМОВ • II
станет и тебя на всю жизнь? Будешь ли ты для меня тем, что
мне нужно? Ты меня знаешь, следовательно понимаешь, что
я хочу сказать. Если ты скажешь смело и обдуманно да, я беру
назад свое решение: вот моя рука, и пойдем, куда хочешь, за
границу, в деревню, даже на Выборгскую сторону!
Он молчал.
– Если б ты знала, как я люблю…
– Я жду не уверений в любви, а короткого ответа, – перебила она почти сухо.
– Не мучь меня, Ольга! – с унынием умолял он.
– Что ж, Илья, права я или нет?
– Да, – внятно и решительно сказал он, – ты права!
– Так нам пора расстаться, – решила она, – пока не застали тебя и не видали, как я расстроена!
Он все не шел.
– Если б ты и женился, что потом? – спросила она.
Он молчал.
– Ты засыпал бы с каждым днем все глубже – не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану
жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день,
ждать рождества, потом масленицы, ездить в гости, танцевать
и не думать ни о чем, ложились бы спать и благодарили бога,
что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее – да?
Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты
счастлив…
Он мучительно провел глазами по потолку, хотел сойти с
места, бежать – ноги не повиновались. Хотел сказать что-то:
во рту было сухо, язык не ворочался, голос не выходил из груди.
Он протянул ей руку.
– Стало быть… – начал он упавшим голосом, но не кончил
и взглядом досказал: «прости!»
115
Иван ГОНЧАРОВ
И она хотела что-то сказать, но ничего не сказала, протя-
нула ему руку, но рука, не коснувшись его руки, упала, хотела
было также сказать: «прощай», но голос у ней на половине слова сорвался и взял фальшивую ноту, лицо исказилось судорогой, она положила руку и голову ему на плечо и зарыдала. У ней
как будто вырвали оружие из рук. Умница пропала – явилась
просто женщина, беззащитная против горя.
– Прощай, прощай… – вырывалось у ней среди рыданий.
Он молчал и в ужасе слушал ее слезы, не смея мешать им.
Он не чувствовал жалости ни к ней, ни к себе, он был сам
жалок. Она опустилась в кресло и, прижав голову к платку,
оперлась на стол и плакала горько. Слезы текли не как мгновенно вырвавшаяся жаркая струя, от внезапной и временной
боли, как тогда в парке, а изливались безотрадно, холодными потоками, как осенний дождь, беспощадно поливающий
нивы.
– Ольга, – наконец сказал он, – за что ты терзаешь себя?
Ты меня любишь, ты не перенесешь разлуки! Возьми меня,
как я есть, люби во мне, что есть хорошего.
Она отрицательно покачала головой, не поднимая ее.
– Нет… нет… – силилась выговорить потом, – за меня и за
мое горе не бойся. Я знаю себя: я выплачу его и потом уж больше плакать не стану. А теперь не мешай плакать… уйди… Ах,
нет, постой!.. Бог наказывает меня!.. Мне больно, ах, как больно… здесь, у сердца.
Рыдания возобновились.
– А если боль не пройдет, – сказал он, – и здоровье твое
пошатнется? Такие слезы ядовиты. Ольга, ангел мой, не плачь…
забудь все…
– Нет, дай мне плакать! Я плачу не о будущем, а о про-
шедшем… – выговаривала она с трудом, – оно «поблекло, отошло»… Не я плачу, воспоминания плачут!.. Лето… парк… пом-
116
ОБЛОМОВ • II
нишь? Мне жаль нашей аллеи, сирени… Это все приросло к
сердцу: больно отрывать!..
Она, в отчаянии, качала головой и рыдала, повторяя:
– О, как больно, больно!
– Если ты умрешь? – вдруг с ужасом сказал он. – Подумай,
Ольга…
– Нет, – перебила она, подняв голову и стараясь взглянуть
на него сквозь слезы. – Я узнала недавно только, что я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне
Штольц, что мы выдумали с ним. Я любила будущего Обломова! Ты кроток, честен, Илья, ты нежен… голубь, ты прячешь
голову под крыло – и ничего не хочешь больше, ты готов всю
жизнь проворковать под кровлей… да я не такая: мне мало
этого, мне нужно чего-то еще, а чего – не знаю! Можешь ли
научить меня, сказать, что это такое, чего мне недостает, дать
это все, чтоб я… А нежность… где ее нет!
У Обломова подкосились ноги, он сел в кресло и отер платком руки и лоб.
Слово было жестоко, оно глубоко уязвило Обломова: внутри
оно будто обожгло его, снаружи повеяло на него холодом. Он
в ответ улыбнулся как-то жалко, болезненно-стыдливо, как нищий, которого упрекнули его наготой. Он сидел с этой улыбкой
бессилия, ослабевший от волнения и обиды, потухший взгляд его
ясно говорил: «Да, я скуден, жалок, нищ… бейте, бейте меня!..»
Ольга вдруг увидела, сколько яду было в ее слове, она стремительно бросилась к нему.
– Прости меня, мой друг! – заговорила она нежно, будто
слезами. – Я не помню, что говорю: я безумная! Забудь все,
будем по-прежнему, пусть все останется, как было…
– Нет! – сказал он, вдруг встав и устраняя решительным
жестом ее порыв. – Не останется! Не тревожься, что сказала
правду: я стою… – прибавил он с унынием.
117
Иван ГОНЧАРОВ
– Я мечтательница, фантазерка! – говорила она. – Не-
счастный характер у меня. Отчего другие, отчего Сонечка так
счастлива…
Она заплакала.
– Уйди! – решила она, терзая мокрый платок руками. –
я не выдержу, мне еще дорого прошедшее.
Она опять закрыла лицо платком и старалась заглушить
рыдания.
– Отчего погибло все? – вдруг, подняв голову, спросила
она. – Кто проклял тебя, Илья? Что ты сделал? Ты добр, умен,
нежен, благороден… и… гибнешь! Что сгубило тебя? Нет имени этому злу…
– Есть, – сказал он чуть слышно.
Она вопросительно, полными слез глазами взглянула на
него.
– Обломовщина! – прошептал он, потом взял ее руку, хо-
тел поцеловать, но не мог, только прижал крепко к губам, и горячие слезы закапали ей на пальцы. Не поднимая головы, не
показывая ей лица, он обернулся и пошел.
ГЛАВА XII
Бог знает, где он бродил, что делал целый день, но домой
вернулся поздно ночью. Хозяйка первая услыхала стук в ворота и лай собаки и растолкала от сна Анисью и Захара, сказав,
что барин воротился.
Илья Ильич почти не заметил, как Захар раздел его, стащил сапоги и накинул на него – халат!
– Что это? – спросил он только, поглядев на халат.
– Хозяйка сегодня принесла: вымыли и починили халат, –
сказал Захар.
Обломов как сел, так и остался в кресле.
Все погрузилось в сон и мрак около него. Он сидел, опершись на руку, не замечал мрака, не слыхал боя часов. Ум его
утонул в хаосе безобразных, неясных мыслей, они неслись, как
облака в небе, без цели и без связи, – он не ловил ни одной.
Сердце было убито: там на время затихла жизнь. Возвращение к жизни, к порядку, к течению правильным путем скопившегося напора жизненных сил совершалось медленно.
Прилив был очень жесток, и Обломов не чувствовал тела
на себе, не чувствовал ни усталости, никакой потребности. Он
мог лежать, как камень, целые сутки или целые сутки идти,
ехать, двигаться, как машина.
Понемногу, трудным путем выработывается в человеке или
покорность судьбе – и тогда организм медленно и постепенно
вступает во все свои отправления, – или горе сломит человека,
и он не встанет больше, смотря по горю, и по человеку тоже.
Обломов не помнил, где он сидит, даже сидел ли он: машинально смотрел и не замечал, как забрезжилось утро, слышал
и не слыхал, как раздался сухой кашель старухи, как стал дворник колоть дрова на дворе, как застучали и загремели в доме,
119
Иван ГОНЧАРОВ
видел и не видел, как хозяйка и Акулина пошли на рынок, как
мелькнул пакет мимо забора.
Ни петухи, ни лай собаки, ни скрип ворот не могли выве-
сти его из столбняка. Загремели чашки, зашипел самовар.
Наконец часу в десятом Захар отворил подносом дверь
в кабинет, лягнул, по обыкновению, назад ногой, чтоб затворить ее, и, по обыкновению, промахнулся, но удержал, однакож, поднос: наметался от долговременной практики, да притом знал, что сзади смотрит в дверь Анисья, и только урони он
что-нибудь, она сейчас подскочит и сконфузит его.
Он благополучно дошел, уткнув, бороду в поднос и обняв
его крепко, до самой постели и только располагал поставить
чашки на стол подле кровати и разбудить барина – глядь, постель не измята, барина нет!
Он встрепенулся, и чашка полетела на пол, за ней сахарни-
ца. Он стал ловить вещи на воздухе и качал подносом, другие
летели. Он успел удержать на подносе только ложечку.
– Что это за напасть такая? – говорил он, глядя, как Ани-
сья подбирала куски сахару, черепки чашки, хлеб. – Где же
барин?
А барин сидит в кресле, и лица на нем нет. Захар посмо-
трел на него с разинутым ртом.
– Вы зачем это, Илья Ильич, всю ночь просидели в кресле,
не ложились? – спросил он.
Обломов медленно обернул к нему голову, рассеянно по-
смотрел на Захара, на разлитый кофе, на разбросанный по
ковру сахар.
– А ты зачем чашку-то разбил? – сказал он, потом подо-
шел к окну.
Снег валил хлопьями и густо устилал землю.
– Снег, снег, снег! – твердил он бессмысленно, глядя на
снег, густым слоем покрывший забор, плетень и гряды на ого-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]