Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
сился до полных грудных нот. Кончила она покойно, как будто
пересказывала чужую историю.
Перед ней самой снималась завеса, развивалось прошлое,
в которое до этой минуты она боялась заглянуть пристально.
На многом у ней открывались глаза, и она смело бы взглянула
на своего собеседника, если б не было темно.
Она кончила и ждала приговора. Но ответом была могильная тишина.
Что он? Не слыхать ни слова, ни движения, даже дыхания,
как будто никого не было с нею.
Эта немота опять бросила в нее сомнение. Молчание длилось. Что значит это молчание? Какой приговор готовится ей
от самого проницательного, снисходительного судьи в целом
мире? Все прочее безжалостно осудит ее, только один он мог
быть ее адвокатом, если бы избрала она… он бы все понял, взвесил и лучше ее самой решил в ее пользу! А он молчит: ужель
дело ее потеряно?..
Ей стало опять страшно…
Отворились двери, и две свечи, внесенные горничной, озарили светом их угол.
Она бросила на него робкий, но жадный, вопросительный
взгляд. Он сложил руки крестом и смотрит на нее такими
кроткими, открытыми глазами, наслаждается ее смущением.
У ней сердце отошло, отогрелось. Она успокоительно
вздохнула и чуть не заплакала. К ней мгновенно воротилось
снисхождение к себе, доверенность к нему. Она была счастлива, как дитя, которое простили, успокоили и обласкали.
– Все? – спросил он тихо.
– Все! – сказала она.
– А письмо его?
Она вынула из портфеля письмо и подала ему. Он подошел
к свечке, прочел и положил на стол. А глаза опять обратились
181
Иван ГОНЧАРОВ
на нее с тем же выражением, какого она уж давно не видала
в нем.
Перед ней стоял прежний, уверенный в себе, немного на-
смешливый и безгранично добрый, балующий ее друг. В лице
у него ни тени страдания, ни сомнения. Он взял ее за руки, поцеловал ту и другую, потом глубоко задумался. Она притихла,
в свою очередь, и, не смигнув, наблюдала движение его мысли
на лице.
Вдруг он встал.
– Боже мой, если б я знал, что дело идет об Обломове, му-
чился ли бы я так! – сказал он, глядя на нее так ласково, с такою доверчивостью, как будто у ней не было этого ужасного
прошедшего. На сердце у ней так повеселело, стало празднично. Ей было легко. Ей стало ясно, что она стыдилась его одного,
а он не казнит ее, не бежит! Что ей за дело до суда целого света!
Он уж владел опять собой, был весел, но ей мало было это-
го. Она видела, что она оправдана, но ей, как подсудимой, хотелось знать приговор. А он взял шляпу.
– Куда вы? – спросила она.
– Вы взволнованы, отдохните! – сказал он. – Завтра пого-
ворим…
– Вы хотите, чтоб я не спала всю ночь? – перебила она,
удерживая его за руку и сажая на стул. – Хотите уйти, не сказав, что это… было, что я теперь, что я… буду. Пожалейте, Андрей Иваныч: кто же мне скажет? Кто накажет меня, если
я стою, или… кто простит?.. – прибавила она и взглянула на
него с такой нежной дружбой, что он бросил шляпу и чуть сам
не бросился пред ней на колени.
– Ангел – позвольте сказать – мой! – говорил он. – Не
мучьтесь напрасно: ни казнить, ни миловать вас не нужно.
Мне даже нечего и прибавлять к вашему рассказу. Какие могут быть у вас сомнения? Вы хотите знать, что это было, на-
182
ОБЛОМОВ • II
звать по имени? Вы давно знаете. Где письмо Обломова? – Он
взял письмо со стола.
– Слушайте же! – и читал: – «Ваше настоящее люблю не
есть настоящая любовь, а будущая. Это только бессознательная потребность любить, которая, за недостатком настоящей
пищи, высказывается иногда у женщин в ласках к ребенку,
к другой женщине, даже просто в слезах или в истерических
припадках: Вы ошиблись (читал Штольц, ударяя на этом
слове): пред вами не тот, кого вы ждали, о ком мечтали. Погодите – он придет, и тогда вы очнетесь, вам будет досадно
и стыдно за свою ошибку…» – Видите, как это верно! – сказал
он. – Вам было и стыдно и досадно за… ошибку. К этому нечего прибавить. Он был прав, а вы не поверили, и в этом вся ваша
вина. Вам бы тогда и разойтись, но его одолела ваша красота…
а вас трогала… его голубиная нежность! – чуть-чуть насмешливо прибавил он.
– Я не поверила ему, я думала, что сердце не ошибается.
– Нет, ошибается: и как иногда гибельно! Но у вас до сердца и не доходило, – прибавил он – воображение и самолюбие с одной стороны, слабость – с другой… А вы боялись, что
не будет другого праздника в жизни, что этот бледный луч озарит жизнь и потом будет вечная ночь.
– А слезы? – сказала она. – Разве они не от сердца были,
когда я плакала? Я не лгала, я была искренна…
– Боже мой! О чем не заплачут женщины! Вы сами же говорите, что вам было жаль букета сирени, любимой скамьи.
К этому прибавьте обманутое самолюбие, неудавшуюся роль
спасительницы, немного привычки… Сколько причин для слез!
– И свидания наши, прогулки тоже ошибка? Вы помните,
что я… была у него… – досказала она с смущением и сама, кажется, хотела заглушить свои слова. Она старалась сама обвинять себя затем только, чтоб он жарче защищал ее, чтоб быть
все правее и правее в его глазах.
183
Иван ГОНЧАРОВ
– Из рассказа вашего видно, что в последних свиданиях
вам говорить было не о чем. У вашей так называемой «любви»
не хватало и содержания, она дальше пойти не могла. Вы еще
до разлуки разошлись и были верны не любви, а призраку ее,
который сами выдумали, – вот и вся тайна.
– А поцелуй? – шепнула она так тихо, что он не слыхал,
а догадался.
– О, это важно, – с комической строгостью произнес
он, – за это надо было лишить вас… одного блюда за обедом. – Он глядел на нее все с большей лаской, с большей
любовью.
– Шутка не оправдание такой «ошибки»! – возразила она
строго, обиженная его равнодушием и небрежным тоном. –
Мне легче было бы, если б вы наказали меня каким-нибудь
жестким словом, назвали бы мой проступок его настоящим
именем.
– Я бы и не шутил, если б дело шло не об Илье, а о дру-
гом, – оправдывался он, – там ошибка могла бы кончиться…
бедой, но я знаю Обломова…
– Другой, никогда! – вспыхнув, перебила она. – Я узнала
его больше, нежели вы…
– Вот видите! – подтвердил он.
– Но если б он… изменился, ожил, послушался меня и…
разве я не любила бы его тогда? Разве и тогда была бы ложь,
ошибка? – говорила она, чтоб осмотреть дело со всех сторон,
чтоб не осталось ни малейшего пятна, никакой загадки…
– То есть если б на его месте был другой человек, – пере-
бил Штольц, – нет сомнения, ваши отношения разыгрались
бы в любовь, упрочились, и тогда… Но это другой роман и другой герой, до которого нам дела нет.
Она вздохнула, как будто сбросила последнюю тяжесть с
души. Оба молчали.
184
ОБЛОМОВ • II
– Ах, какое счастье… выздоравливать, – медленно произнесла она, как будто расцветая, и обратила к нему взгляд
такой глубокой признательности, такой горячей, небывалой
дружбы, что в этом взгляде почудилась ему искра, которую
он напрасно ловил почти год. По нем пробежала радостная
дрожь.
– Нет, выздоравливаю я! – сказал он и задумался. – Ах,
если б только я мог знать, что герой этого романа – Илья!
Сколько времени ушло, сколько крови испортилось! За что?
Зачем! – твердил он почти с досадой.
Но вдруг он как будто отрезвился от этой досады, очнулся
от тяжелого раздумья. Лоб разгладился, глаза повеселели.
– Но, видно, это было неизбежно: зато как я покоен теперь
и… как счастлив! – с упоением прибавил он.
– Как сон, как будто ничего не было! – говорила она задумчиво, едва слышно, удивляясь своему внезапному возрождению. – Вы вынули не только стыд, раскаяние, но и горечь,
боль – все… Как это вы сделали? – тихо спросила она. – И все
это пройдет, эта ошибка?
– Да уж, я думаю, и прошло! – сказал он, взглянув на нее
в первый раз глазами страсти и не скрывая этого, – то есть все,
что было.
– А что… будет… не ошибка… истина?.. – спрашивала она,
не договаривая.
– Вот тут написано, – решил он, взяв опять письмо, – «Пред
вами не тот, кого вы ждали, о ком мечтали: он придет, и вы
очнетесь…» И полюбите, прибавлю я, так полюбите, что мало
будет не года, а целой жизни для той любви, только не знаю…
кого? – досказал он, впиваясь в нее глазами.
Она потупила глаза и сжала губы, но сквозь веки порывались наружу лучи, губы удерживали улыбку, но не удержали.
Она взглянула на него и засмеялась так от души, что у ней навернулись даже слезы.
185
Иван ГОНЧАРОВ
– Я вам сказал, что с вами было и даже что будет, Ольга
Сергевна, – заключил он. – А вы мне ничего не скажете в ответ на мой вопрос, который не дали кончить.
– Но что я могу сказать? – в смущении говорила она. –
Имела ли бы я право, если б могла сказать то, что вам так нужно и чего… вы так стоите? – шопотом прибавила и стыдливо
взглянула на него.
Во взгляде опять почудились ему искры небывалой друж-
бы, опять он дрогнул от счастья.
– Не торопитесь, – прибавил он, – скажите, чего я стою,
когда кончится ваш сердечный траур, траур приличия. Мне
кое-что сказал и этот год. А теперь решите только вопрос:
ехать мне или… оставаться?
– Послушайте: вы кокетничаете со мной! – вдруг весело
сказала она.
– О нет! – с важностью заметил он. – Это не давешний
вопрос, теперь он имеет другой смысл: если я останусь, то… на
каких правах?
Она вдруг смутилась.
– Видите, что я не кокетничаю! – смеялся он, довольный,
что поймал ее. – Ведь нам, после нынешнего разговора, надо
быть иначе друг с другом: мы оба уж не те, что были вчера.
– Я не знаю… – шептала она, еще более смущенная.
– Позволите мне дать вам совет?
– Говорите… я слепо исполню! – почти с страстною покор-
ностью прибавила она.
– Выдьте за меня замуж, в ожидании, пока он придет!
– Еще не смею… – шептала она, закрывая лицо руками,
в волнении, но счастливая.
– Отчего ж не смеете? – шопотом же спросил он, накло-
няя ее голову к себе.
– А это прошлое? – шептала она опять, кладя ему голову
на грудь, как матери.
186
ОБЛОМОВ • II
Он тихонько отнял ее руки от лица, поцеловал в голову
и долго любовался ее смущением, с наслаждением глядел на
выступившие у ней и поглощенные опять глазами слезы.
– Поблекнет, как ваша сирень! – заключил он. – Вы взяли
урок: теперь настала пора пользоваться им. Начинается жизнь:
отдайте мне ваше будущее и не думайте ни о чем – я ручаюсь
за все. Пойдемте к тетке.
Поздно ушел к себе Штольц.
«Нашел свое, – думал он, глядя влюбленными глазами на
деревья, на небо, на озеро, даже на поднимавшийся с воды туман. – Дождался! Столько лет жажды чувства, терпения, экономии сил души! Как долго я ждал – все награждено: вот оно,
последнее счастье человека!»
Все теперь заслонилось в его глазах счастьем: контора, тележка отца, замшевые перчатки, замасленные счеты – вся
деловая жизнь. В его памяти воскресла только благоухающая
комната его матери, варьяции Герца, княжеская галерея, голубые глаза, каштановые волосы под пудрой – и все это покрывал какой-то нежный голос Ольги: он в уме слышал ее
пение.
– Ольга – моя жена! – страстно вздрогнув, прошептал
он. – Все найдено, нечего искать, некуда идти больше!
И в задумчивом чаду счастья шел домой, не замечая дороги, улиц…
Ольга долго провожала его глазами, потом открыла окно,
несколько минут дышала ночной прохладой, волнение понемногу улеглось, грудь дышала ровно.
Она устремила глаза на озеро, на даль и задумалась так
тихо, так глубоко, как будто заснула. Она хотела уловить, о чем
она думает, что чувствует, и не могла. Мысли неслись так ровно, как волны, кровь струилась так плавно в жилах. Она испытывала счастье и не могла определить, где границы, что оно
187
Иван ГОНЧАРОВ
такое. Она думала, отчего ей так тихо, мирно, ненарушимохорошо, отчего ей покойно, между тем…
– Я его невеста… – прошептала она.
«Я невеста!» – с гордым трепетом думает девушка, дождав-
шись этого момента, озаряющего всю ее жизнь, и вырастет
высоко, и с высоты смотрит на ту темную тропинку, где вчера
шла одиноко и незаметно.
Отчего же Ольга не трепещет? Она тоже шла одиноко, не-
заметной тропой, также на перекрестке встретился ей он, подал руку и вывел не в блеск ослепительных лучей, а как будто
на разлив широкой реки, к пространным полям и дружески
улыбающимся холмам. Взгляд ее не зажмурился от блеска, не
замерло сердце, не вспыхнуло воображение.
Она с тихой радостью успокоила взгляд на разливе жизни,
на ее широких полях и зеленых холмах. Не бегала у ней дрожь
по плечам, не горел взгляд гордостью: только когда она перенесла этот взгляд с полей и холмов на того, кто подал ей руку,
она почувствовала, что по щеке у ней медленно тянется слеза…
Она все сидела, точно спала – так тих был сон ее счастья:
она не шевелилась, почти не дышала. Погруженная в забытье,
она устремила мысленный взгляд в какую-то тихую, голубую
ночь, с кротким сиянием, с теплом и ароматом. Греза счастья
распростерла широкие крылья и плыла медленно, как облако
в небе, над ее головой…
Не видала она себя в этом сне завернутою в газы и блонды
на два часа и потом в будничные тряпки на всю жизнь. Не
снился ей ни праздничный пир, ни огни, ни веселые клики, ей
снилось счастье, но такое простое, такое неукрашенное, что
она еще раз, без трепета гордости, и только с глубоким умилением прошептала: «Я его невеста!»
ГЛАВА V
Боже мой! Как все мрачно, скучно смотрело в квартире
Обломова года полтора спустя после именин, когда нечаянно
приехал к нему обедать Штольц. И сам Илья Ильич обрюзг,
скука въелась в его глаза и выглядывала оттуда, как немочь какая-нибудь.
Он походит, походит по комнате, потом ляжет и смотрит
в потолок, возьмет книгу с этажерки, пробежит несколько
строк глазами, зевнет и начнет барабанить пальцами по столу.
Захар стал еще неуклюжее, неопрятнее, у него появились
заплаты на локтях, он смотрит так бедно, голодно, как будто
плохо ест, мало спит и за троих работает.
Халат на Обломове истаскался, и как ни заботливо зашивались дыры на нем, но он расползается везде и но швам: давно
бы надо новый. Одеяло на постели тоже истасканное, кое-где
с заплатами, занавески на окнах полиняли давно, и хотя они
вымыты, но похожи на тряпки.
Захар принес старую скатерть, постлал на половине стола, подле Обломова, потом осторожно, прикусив язык, принес
прибор с графином водки, положил хлеб и ушел.
Дверь с хозяйской половины отворилась, и вошла Агафья
Матвеевна, неся проворно шипящую сковороду с яичницей.
И она ужасно изменилась, не в свою пользу. Она похудела.
Нет круглых, белых, некраснеющих и небледнеющих щек, не
лоснятся редкие брови, глаза у ней впали.
Одета она в старое ситцевое платье, руки у ней не то загорели, не то загрубели от работы, от огня или от воды, или от
того и от другого.
Акулины уже не было в доме. Анисья – и на кухне, и на
огороде, и за птицами ходит, и полы моет, и стирает, она не
189
Иван ГОНЧАРОВ
управится одна, и Агафья Матвеевна, волей-неволей, сама работает на кухне: она толчет, сеет и трет мало, потому что мало
выходит кофе, корицы и миндалю, а о кружевах она забыла
и думать. Теперь ей чаще приходится крошить лук, тереть
хрен и тому подобные пряности. В лице у ней лежит глубокое
уныние.
Но не о себе, не о своем кофе вздыхает она, тужит не от-
того, что ей нет случая посуетиться, похозяйничать широко,
потолочь корицу, положить ваниль в соус или варить густые
сливки, а оттого, что другой год не кушает этого ничего Илья
Ильич, оттого, что кофе ему не берется пудами из лучшего
магазина, а покупается на гривенники в лавочке, сливки приносит не чухонка, а снабжает ими та же лавочка, оттого, что
вместо сочной котлетки она несет ему на завтрак яичницу, заправленную жесткой, залежавшейся в лавочке же ветчиной.
Что же это значит? А то, что другой год доходы с Обломов-
ки, исправно присылаемые Штольцем, поступают на удовлетворение претензии по заемному письму, данному Обломовым
хозяйке.
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При
первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился, потом пошли на мировую, потом
выпили все трое, и Обломов подписал заемное письмо, сроком
на четыре года, а через месяц Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, не подозревая, что такое и зачем она подписывает. Братец сказали, что это нужная бумага
по дому, и велели написать: «К сему заемному письму такая-то
(чин, имя и фамилия) руку приложила».
Она только затруднилась тем, что много понадобилось на-
писать, и попросила братца заставить лучше Ванюшу, что «онде бойко стал писать», а она, пожалуй, что-нибудь напутает.
Но братец настоятельно потребовали, и она подписала криво,
косо и крупно. Больше об этом уж никогда и речи не было.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]