Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
но шла на рынок и с боязнью возвращалась домой, взглядывала в дверь и шепотом спрашивала у Анисьи:
– Что?
Скажут, что это ничего больше, как жалость, сострадание,
господствующие элементы в существе женщины.
Хорошо. Отчего же, когда Обломов, выздоравливая, всю
зиму был мрачен, едва говорил с ней, не заглядывал к ней
в комнату, не интересовался, что она делает, не шутил, не смеялся с ней, – она похудела, на нее вдруг пал такой холод, такая
нехоть ко всему: мелет она кофе – и не помнит, что делает,
или накладет такую пропасть цикория, что пить нельзя, – и не
чувствует, точно языка нет. Не доварит Акулина рыбу, разворчатся братец, уйдут из-за стола: она, точно каменная, будто
и не слышит.
Прежде бывало ее никто не видал задумчивой, да это и не
к лицу ей: все она ходит да движется, на все смотрит зорко
и видит все, а тут вдруг, со ступкой на коленях, точно заснет
и не двигается, потом вдруг так начнет колотить пестиком, что
даже собака залает, думая, что стучатся в ворота.
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая
улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить – она опять пополнела,
опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким
оригинальным оттенком: бывало она движется целый день,
как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит
плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет
сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит
мерно, как часовая стрелка, потом она встанет, не суетясь, там
остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет чтонибудь, отнесет – все, как машина.
А теперь, когда Илья Ильич сделался членом ее семейства,
она и толчет и сеет иначе. Свои кружева почти забыла. Начнет
131
Иван ГОНЧАРОВ
шить, усядется покойно, вдруг Обломов кричит Захару, чтоб
кофе подавал, – она в три прыжка является в кухню и смотрит во все глаза так, как будто прицеливается во что-нибудь,
схватит ложечку, перельет на свету ложечки три, чтоб узнать,
уварился ли, отстоялся ли кофе, не подали бы с гущей, посмотрит, есть ли пенки в сливках.
Готовится ли его любимое блюдо, она смотрит на кастрю-
лю, поднимет крышку, понюхает, отведает, потом схватит кастрюлю сама и держит на огне. Трет ли миндаль или толчет
что-нибудь для него, так трет и толчет с таким огнем, с такой
силой, что ее бросит в пот.
Все ее хозяйство, толченье, глаженье, просеванье и т. п. –
все это получило новый, живой смысл: покой и удобство Ильи
Ильича. Прежде она видела в этом обязанность, теперь это
стало ее наслаждением. Она стала жить по-своему полно
и разнообразно.
Но она не знала, что с ней делается, никогда не спрашивала
себя, а перешла под это сладостное иго безусловно, без сопротивлений и увлечений, без трепета, без страсти, без смутных
предчувствий, томлений, без игры и музыки нерв.
Она как будто вдруг перешла в другую веру и стала испове-
довать ее, не рассуждая, что это за вера, какие догматы в ней,
а слепо повинуясь ее законам.
Это как-то легло на нее само собой, и она подошла точно
под тучу, не пятясь назад и не забегая вперед, а полюбила Обломова просто, как будто простудилась и схватила неизлечимую лихорадку.
Она сама и не подозревала ничего: если б это ей сказать, то
это было бы для нее новостью – она бы усмехнулась и застыдилась.
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову,
выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протер-
132
ОБЛОМОВ • II
тые пятки на чулках, знала, какой ногой он встает с постели,
замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по
скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет,
как будто делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что
такое ей Обломов, отчего она так суетится.
Если б ее спросили, любит ли она его, она бы опять усмехнулась и отвечала утвердительно, но она отвечала бы так и тогда, когда Обломов жил у нее всего с неделю.
За что или отчего полюбила она его именно, отчего, не
любя, вышла замуж, не любя, дожила до тридцати лет, а тут
вдруг как будто на нее нашло?
Хотя любовь и называют чувством капризным, безотчетным, рождающимся, как болезнь, однакож и она, как все,
имеет свои законы и причины. А если до сих пор эти законы
исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному
любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства,
как сначала ослепнув глаза, с какого момента пульс, а за ним
сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего
дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать
собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него
или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно
изощ ряется, как воля отдается в волю другого, как клонится
голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Агафья Матвеевна мало прежде видела таких людей, как
Обломов, а если видала, так издали, и, может быть, они нравились ей, но жили они в другой, не в ее сфере, и не было никакого случая к сближению с ними.
Илья Ильич ходит не так, как ходил ее покойный муж,
коллежский секретарь Пшеницын – мелкой, деловой прытью, не пишет беспрестанно бумаг, не трясется от страха, что
опоздает в должность, не глядит на всякого так, как будто про-
133
Иван ГОНЧАРОВ
сит оседлать его и поехать, а глядит он на всех и на все так
смело и свободно, как будто требует покорности себе.
Лицо у него не грубое, не красноватое, а белое, нежное,
руки не похожи на руки братца – не трясутся, не красные,
а белые… небольшие. Сядет он, положит ногу на ногу, подопрет голову рукой – все это делает так вольно, покойно и красиво, говорит так, как не говорят ее братец и Тарантьев, как не
говорил муж, многого она даже не понимает, но чувствует, что
это умно, прекрасно, необыкновенно, да и то, что она понимает, он говорит как-то иначе, нежели другие.
Белье носит тонкое, меняет его каждый день, моется ду-
шистым мылом, ногти чистит – весь он так хорош, так чист,
может ничего не делать и не делает, ему делают все другие:
у него есть Захар и еще триста Захаров…
Он барин, он сияет, блещет! Притом он так добр: как мягко
он ходит, делает движения, дотронется до руки – как бархат,
а тронет бывало рукой муж, как ударит! И глядит он и говорит
так же мягко, с такой добротой…
Она не думала, не сознавала ничего этого, но если б кто
другой вздумал уследить и объяснить впечатление, сделанное
на ее душу появлением в ее жизни Обломова, тот бы должен
был объяснить его так, а не иначе.
Илья Ильич понимал, какое значение он внес в этот уголок,
начиная с братца до цепной собаки, которая с появлением его
стала получать втрое больше костей, но он не понимал, как
глубоко пустило корни это значение и какую неожиданную
победу он сделал над сердцем хозяйки.
В ее суетливой заботливости о его столе, белье и комнатах
он видел только проявление главной черты ее характера, замеченной им еще в первое посещение, когда Акулина внесла
внезапно в комнату трепещущего петуха и когда хозяйка, несмотря на то что смущена была неуместною ревностью кухар-
134
ОБЛОМОВ • II
ки, успела, однако, сказать ей, чтоб она отдала лавочнику не
этого, а серого петуха.
Сама Агафья Матвеевна не в силах была не только пококетничать с Обломовым, показать ему каким-нибудь признаком, что в ней происходит, но она, как сказано, никогда
не сознавала и не понимала этого, даже забыла, что несколько
времени назад этого ничего не происходило в ней, и любовь
ее высказалась только в безграничной преданности до гроба.
У Обломова не были открыты глаза на настоящее свойство ее отношений к нему, и он продолжал принимать это за
характер. И чувство Пшеницыной, такое нормальное, естественное, бескорыстное, оставалось тайною для Обломова, для
окружающих ее и для нее самой.
Оно было в самом деле бескорыстно, потому что она ставила свечку в церкви, поминала Обломова за здравие затем только, чтоб он выздоровел, и он никогда не узнал об этом. Сидела
она у изголовья его ночью и уходила с зарей, и потом не было
разговора о том.
Его отношения к ней были гораздо проще: для него в Агафье Матвеевне, в ее вечно движущихся локтях, в заботливо
останавливающихся на всем глазах, в вечном хождении из
шкафа в кухню, из кухни в кладовую, оттуда в погреб, во всезнании всех домашних и хозяйственных удобств воплощался
идеал того необозримого, как океан, и ненарушимого покоя
жизни, картина которого неизгладимо легла на его душу в детстве, под отеческой кровлей.
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее
около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать
положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов,
сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое
135
Иван ГОНЧАРОВ
и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы
вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его
будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает,
как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно будет угадано и принесено ему под нос, не с ленью, не
с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Он каждый день все более и более дружился с хозяйкой: о
любви и в ум ему не приходило, то есть о той любви, которую
он недавно перенес, как какую-нибудь оспу, корь или горячку,
и содрогался, когда вспоминал о ней.
Он сближался с Агафьей Матвеевной – как будто подви-
гался к огню, от которого становится все теплее и теплее, но
которого любить нельзя.
Он после обеда охотно оставался и курил трубку в ее ком-
нате, смотрел, как она укладывала в буфет серебро, посуду, как
вынимала чашки, наливала кофе, как, особенно тщательно
вымыв и обтерев одну чашку, наливала прежде всех, подавала
ему и смотрела, доволен ли он.
Он охотно останавливал глаза на ее полной шее и круглых
локтях, когда отворялась дверь к ней в комнату, и даже, когда
она долго не отворялась, он потихоньку ногой отворял ее сам
и шутил с ней, играл с детьми.
Но ему не было скучно, если утро проходило и он не видал
ее, после обеда, вместо того чтоб остаться с ней он часто уходил
соснуть часа на два, но он знал, что лишь только он проснется,
чай ему готов, и даже в ту самую минуту, как проснется.
И главное, все это делалось покойно: не было у него ни опу-
холи у сердца, ни разу он не волновался тревогой о том, увидит
ли он хозяйку или нет, что она подумает, что сказать ей, как
отвечать на ее вопрос, как она взглянет, – ничего, ничего.
136
ОБЛОМОВ • II
Тоски, бессонных ночей, сладких и горьких слез – ничего
не испытал он. Сидит и курит и глядит, как она шьет, иногда
скажет что-нибудь или ничего не скажет, а между тем покойно ему, ничего не надо, никуда не хочется, как будто все тут
есть, что ему надо.
Никаких понуканий, никаких требований не предъявляет
Агафья Матвеевна. И у него не рождается никаких самолюбивых желаний, позывов, стремлений на подвиги, мучительных
терзаний о том, что уходит время, что гибнут его силы, что ничего не сделал он, ни зла, ни добра, что празден он и не живет,
а прозябает.
Его как будто невидимая рука посадила, как драгоценное
растение, в тень от жара, под кров от дождя и ухаживает за
ним, лелеет.
– Что это как у вас проворно ходит игла мимо носа, Агафья
Матвеевна! – сказал Обломов. – Вы так живо снизу поддеваете, что я, право, боюсь, как бы вы не пришили носа к юбке.
Она усмехнулась.
– Вот только дострочу эту строчку, – говорила она почти
про себя, – ужинать станем.
– А что к ужину? – спрашивает он.
– Капуста кислая с лососиной, – сказала она. – Осетрины нет нигде: уж я все лавки выходила, и братец спрашивали – нет. Вот разве попадется живой осетр – купец из каретного ряда заказал, – так обещали часть отрезать. Потом
телятина, каша на сковороде…
– Вот это прекрасно! Как вы милы, что вспомнили, Агафья
Матвеевна! Только не забыла бы Анисья.
– А я-то на что? Слышите, шипит? – отвечала она, отворив
немного дверь в кухню. – Уж жарится.
Потом дошила, откусила нитку, свернула работу и отнесла
в спальню.
137
Иван ГОНЧАРОВ
Итак, он подвигался к ней, как к теплому огню, и однажды
подвинулся очень близко, почти до пожара, по крайней мере
до вспышки.
Он ходил по своей комнате и, оборачиваясь к хозяйской
двери, видел, что локти действуют с необыкновенным проворством.
– Вечно заняты! – сказал он, входя к хозяйке. – Что это
такое?
– Корицу толку, – отвечала она, глядя в ступку, как в про-
пасть, и немилосердно стуча пестиком.
– А если я вам помешаю? – спросил он, взяв ее за локти не
давая толочь.
– Пустите! Еще надо сахару натолочь да вина отпустить на
пудинг.
Он все держал ее за локти, и лицо его было у ее затылка.
– Скажите, что если б я вас… полюбил?
Она усмехнулась.
– А вы бы полюбили меня? – опять спросил он.
– Отчего же не полюбить? Бог всех велел любить.
– А если я поцелую вас? – шепнул он, наклонясь к ее щеке,
так что дыхание его обожгло ей щеку.
– Теперь не святая неделя, – сказала она с усмешкой.
– Ну, поцелуйте же меня!
– Вот, бог даст, доживем до пасхи, так поцелуемся, – ска-
зала она, не удивляясь, не смущаясь, не робея, а стоя прямо
и неподвижно, как лошадь, на которую надевают хомут. Он
слегка поцеловал ее в шею.
– Смотрите, просыплю корицу, вам же нечего будет в пи-
рожное положить, – заметила она.
– Не беда! – отвечал он.
– Что это у вас на халате опять пятно? – заботливо спро-
сила она, взяв в руки полу халата. – Кажется, масло? – Она
понюхала пятно. – Где это вы? Не с лампадки ли накапало?
138
ОБЛОМОВ • II
– Не знаю, где это я приобрел.
– Верно, за дверь задели? – вдруг догадалась Агафья Матвеевна. – Вчера мазали петли: все скрипят. Скиньте да дайте
скорее, я выведу и замою: завтра ничего не будет.
– Добрая Агафья Матвеевна! – сказал Обломов, лениво
сбрасывая с плеч халат. – Знаете что: поедемте-ка в деревню
жить: там-то хозяйство! Чего, чего нет: грибов, ягод, варенья,
птичий, скотный двор…
– Нет, зачем? – заключила она со вздохом. – Здесь родились, век жили, здесь и умереть надо.
Он глядел на нее с легким волнением, но глаза не блистали
у него, не наполнялись слезами, не рвался дух на высоту, на
подвиги. Ему только хотелось сесть на диван и не спускать глаз
с ее локтей.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]