Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
– Да, да, да… – нетерпеливо говорил Обломов.
– Ну, не нужно ли чего на квартире? Там, брат, для тебя
выкрасили полы и потолки, окна, двери – все: больше ста рублей стоит.
– Да, да, хорошо… Ах, вот что я хотел тебе сказать, – вдруг
вспомнил Обломов – сходим, пожалуйста, в палату, нужно доверенность засвидетельствовать…
– Что я тебе за ходатай достался? – отозвался Тарантьев.
– Я тебе прибавлю на обед, – сказал Обломов.
– Туда сапог больше изобьешь, чем ты прибавишь.
– Ты поезжай, заплачу.
– Нельзя мне в палату идти, – мрачно проговорил Тарантьев.
– Отчего?
– Враги есть, злобствуют на меня, ковы строят, как бы погубить.
– Ну хорошо, я сам съезжу, – сказал Обломов и взялся за
фуражку.
– Вот, как приедешь на квартиру, Иван Матвеич тебе все
сделает. Это, брат, золотой человек, не чета какому-нибудь выскочке-немцу! Коренной, русский служака, тридцать лет на
одном стуле сидит, всем присутствием вертит, и деньжонки
есть, а извозчика не наймет, фрак не лучше моего, сам тише
воды, ниже травы, говорит чуть слышно, по чужим краям не
шатается, как твой этот…
– Тарантьев! – крикнул Обломов, стукнув по столу кулаком. – Молчи, чего не понимаешь!
Тарантьев выпучил глаза на эту никогда не бывалую выходку Обломова и даже забыл обидеться тем, что его поставили
ниже Штольца.
– Вот как ты нынче, брат… – бормотал он, взяв шляпу, –
какая прыть!
11
Иван ГОНЧАРОВ
Он погладил свою шляпу рукавом, потом поглядел на нее
и на шляпу Обломова, стоявшую на этажерке.
– Ты не носишь шляпу, вот у тебя фуражка, – сказал он,
взяв шляпу Обломова и примеривая ее. – Дай-ка, брат, на
лето…
Обломов молча снял с его головы свою шляпу и поставил
на прежнее место, потом скрестил на груди руки и ждал, чтоб
Тарантьев ушел.
– Ну, чорт с тобой! – говорил Тарантьев, неловко пролезая
в дверь. – Ты, брат, нынче что-то… того… Вот поговори-ка с
Иваном Матвеичем да попробуй денег не привезти.
ГЛАВА II
Он ушел, а Обломов сел в неприятном расположении духа
в кресло и долго, долго освобождался от грубого впечатления.
Наконец он вспомнил нынешнее утро, и безобразное явление
Тарантьева вылетело из головы: на лице опять появилась улыбка.
Он стал перед зеркалом, долго поправлял галстук, долго
улыбался, глядел на щеку, нет ли там следа горячего поцелуя
Ольги.
– Два «никогда», – сказал он, тихо, радостно волнуясь, –
и какая разница между ними: одно уже поблекло, а другое так
пышно расцвело…
Потом он задумывался, задумывался все глубже. Он чувствовал, что светлый, безоблачный праздник любви отошел, что
любовь в самом деле становилась долгом, что она мешалась со
всею жизнью, входила в состав ее обычных отправлений и начинала линять, терять радужные краски.
Может быть, сегодня утром мелькнул последний розовый
ее луч, а там она будет уже – не блистать ярко, а согревать
невидимо жизнь, жизнь поглотит ее, и она будет ее сильною,
конечно, но скрытою пружиной. И отныне проявления ее будут так просты, обыкновенны.
Поэма минует, и начнется строгая история: палата, потом
поездка в Обломовку, постройка дома, заклад в совет, проведение дороги, нескончаемый разбор дел с мужиками, порядок
работ, жнитво, умолот, щелканье счетов, заботливое лицо приказчика, дворянские выборы, заседание в суде.
Кое-где только, изредка, блеснет взгляд Ольги, прозвучит
Casta diva, раздастся торопливый поцелуй, а там опять на работы ехать, в город ехать, там опять приказчик, опять щелканье счетов.
13
Иван ГОНЧАРОВ
Гости приехали – и то не отрада: заговорят, сколько кто
вина выкуривает на заводе, сколько кто аршин сукна ставит
в казну… Что ж это? Ужели то сулил он себе? Разве это жизнь?..
А между тем живут так, как будто в этом вся жизнь. И Андрею
она нравится!
Но женитьба, свадьба – все-таки это поэзия жизни, это
готовый, распустившийся цветок. Он представил себе, как
он ведет Ольгу к алтарю: она – с померанцевой веткой на
голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления.
Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку
и не знает, как ей глядеть на всех. То улыбка блеснет у ней,
то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какою-то
мыслью.
Дома, когда гости уедут, она, еще в пышном наряде, броса-
ется ему на грудь, как сегодня…
«Нет, побегу к Ольге, не могу думать и чувствовать один, –
мечтал он. – Расскажу всем, целому свету… нет, сначала тетке,
потом барону, напишу к Штольцу – вот изумится-то! Потом
скажу Захару: он поклонится в ноги и завопит от радости, дам
ему двадцать пять рублей. Придет Анисья, будет руку ловить
целовать: ей дам десять рублей, потом… потом, от радости,
закричу на весь мир, так закричу, что мир скажет: «Обломов
счастлив. Обломов женится!» Теперь побегу к Ольге: там ждет
меня продолжительный шепот, таинственный уговор слить
две жизни в одну!..»
Он побежал к Ольге. Она с улыбкой выслушала его мечты,
но только он вскочил, чтоб бежать объявить тетке, у ней так
сжались брови, что он струсил.
– Никому ни слова! – сказала она, приложив палец к гу-
бам и грозя ему, чтоб он тише говорил, чтоб тетка не услыхала
из другой комнаты. – Еще не пора!
14
ОБЛОМОВ • II
– Когда же пора, если между нами все решено? – нетерпеливо спросил он. – Что ж теперь делать? С чего начать? –
спрашивал он. – Не сидеть же сложа руки. Начинается обязанность, серьезная жизнь…
– Да, начинается, – повторила она, глядя на него пристально.
– Ну, вот я и хотел сделать первый шаг, идти к тетке…
– Это последний шаг.
– Какой же первый?
– Первый… идти в палату: ведь надо какую-то бумагу писать?
– Да… я завтра…
– Отчего ж не сегодня?
– Сегодня… сегодня такой день, и уйти от тебя, Ольга!
– Ну хорошо, завтра. А потом?
– Потом – сказать тетке, написать к Штольцу.
– Нет, потом ехать в Обломовку… Ведь Андрей Иванович
писал, что надо делать в деревне: я не знаю, какие там у вас
дела, постройка, что ли? – спросила она, глядя ему в лицо.
– Боже мой! – говорил Обломов. – Да если слушать Штольца, так ведь до тетки век дело не дойдет! Он говорит, что надо
начать строить дом, потом дорогу, школы заводить… Этого
всего в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем,
и тогда…
– А куда мы приедем? Есть там дом?
– Нет: старый плох, крыльцо совсем, я думаю, расшаталось.
– Куда ж мы приедем? – спросила она.
– Надо здесь квартиру приискать.
– Для этого тоже надо ехать в город, – заметила она, – это
второй шаг…
– Потом… – начал он.
– Да ты прежде шагни два раза, а там…
15
Иван ГОНЧАРОВ
«Что ж это такое? – печально думал Обломов. – Ни про-
должительного шепота, ни таинственного уговора слить обе
жизни в одну! Все как-то иначе, по-другому. Какая странная
эта Ольга! Она не останавливается на одном месте, не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто у ней
вовсе нет мечты, нет потребности утонуть в раздумье! Сейчас
и поезжай в палату, на квартиру – точно Андрей! Что это все
они как будто сговорились торопиться жить!»
На другой день он, с листом гербовой бумаги, отправился
в город, сначала в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по сторонам. Он не знал хорошенько, где палата, и заехал к Ивану
Герасимычу спросить, в каком департаменте нужно засвидетельствовать.
Тот обрадовался Обломову и без завтрака не хотел отпу-
стить. Потом послал еще за приятелем, чтоб допроситься от
него, как это делается, потому что сам давно отстал от дел.
Завтрак и совещание кончились в три часа, в палату идти
было поздно, а завтра оказалась суббота – присутствия нет,
пришлось отложить до понедельника.
Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую
свою квартиру. Долго он ездил между длинными заборами по
переулкам. Наконец отыскал будочника, тот сказал, что это
в другом квартале, рядом, вот по этой улице – и он показал
еще улицу без домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
Опять поехал Обломов, любуясь на крапиву у заборов и на
выглядывавшую из-за заборов рябину. Наконец будочник указал на старый домик на дворе, прибавив: «Вот этот самый».
«Дом вдовы коллежского секретаря Пшеницына», – про-
читал Обломов на воротах и велел въехать на двор.
Двор величиной был с комнату, так что коляска стукнула
дышлом в угол и распугала кучу кур, которые с кудахтаньем
16
ОБЛОМОВ • II
бросились стремительно, иные даже в лет, в разные стороны, да
большая черная собака начала рваться на цепи направо и налево, с отчаянным лаем, стараясь достать за морды лошадей.
Обломов сидел в коляске наравне с окнами и затруднялся
выйти. В окнах, уставленных резедой, бархатцами и ноготками, засуетились головы. Обломов кое-как вылез из коляски,
собака пуще заливалась лаем.
Он вошел на крыльцо и столкнулся с сморщенной старухой, в сарафане, с заткнутым за пояс подолом:
– Вам кого? – спросила она.
– Хозяйку дома, госпожу Пшеницыну.
Старуха потупила с недоумением голову.
– Не Ивана ли Матвеича вам надо? – спросила она. – Его
нет дома, он еще из должности не приходил.
– Мне нужно хозяйку, – сказал Обломов.
Между тем в доме суматоха продолжалась. То из одного, то
из другого окна выглянет голова, сзади старухи дверь отворялась немного и затворялась, оттуда выглядывали разные лица.
Обломов обернулся: на дворе двое детей, мальчик и девочка, смотрят на него с любопытством.
Откуда-то появился сонный мужик в тулупе и, загораживая рукой глаза от солнца, лениво смотрел на Обломова и на
коляску.
Собака все лаяла густо и отрывисто, и, только Обломов пошевелится или лошадь стукнет копытом, начиналось скаканье
на цепи и непрерывный лай.
Через забор, направо, Обломов видел бесконечный огород
с капустой, налево, через забор, видно было несколько деревьев и зеленая деревянная беседка.
– Вам Агафью Матвеевну надо? – спросила старуха. – Зачем?
– Скажи хозяйке дома, – говорил Обломов, – что я хочу с
ней видеться: я нанял здесь квартиру…
17
Иван ГОНЧАРОВ
– Вы, стало быть, новый жилец, знакомый Михея Андреи-
ча? Вот погодите, я скажу.
Она отворила дверь, и от двери отскочило несколько го-
лов и бросилось бегом в комнаты. Он успел увидеть какую-то
женщину, с голой шеей и локтями, без чепца, белую, довольно полную, которая усмехнулась, что ее увидел посторонний,
и тоже бросилась от дверей прочь.
– Пожалуйте в комнату, – сказала старуха воротясь, ввела
Обломова чрез маленькую переднюю в довольно просторную
комнату и попросила подождать. – Хозяйка сейчас выйдет, –
прибавила она.
«А собака-то все еще лает», – подумал Обломов, оглядывая
комнату.
Вдруг глаза его остановились на знакомых предметах: вся
комната завалена была его добром. Столы в пыли, стулья, грудой наваленные на кровать, тюфяки, посуда в беспорядке,
шкафы.
– Что ж это? И не расставлено, не прибрано? – сказал
он. – Какая гадость!
Вдруг сзади его скрипнула дверь, и в комнату вошла та са-
мая женщина, которую он видел с голой шеей и локтями.
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице,
так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми
волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение
лица, руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил.
Платье сидело на ней в обтяжку: видно, что она не прибе-
гала ни к какому искусству, даже к лишней юбке, чтоб увеличить объем бедр и уменьшить талию. От этого даже и закрытый бюст ее, когда она была без платка, мог бы послужить
18
ОБЛОМОВ • II
живописцу или скульптору моделью крепкой, здоровой груди,
не нарушая ее скромности. Платье ее, в отношении к нарядной шали и парадному чепцу, казалось старо и поношено.
Она не ожидала гостей, и когда Обломов пожелал ее видеть, она на домашнее будничное платье накинула воскресную свою шаль, а голову прикрыла чепцом. Она вошла робко
и остановилась, глядя застенчиво на Обломова.
Он привстал и поклонился.
– Я имею удовольствие видеть госпожу Пшеницыну? –
спросил он.
– Да-с, – отвечала она. – Вам, может быть, нужно с братцем поговорить? – нерешительно спросила она. – Они в должности, раньше пяти часов не приходят.
– Нет, я с вами хотел видеться, – начал Обломов, когда она
села на диван, как можно дальше от него, и смотрела на концы
своей шали, которая, как попона, покрывала ее до полу. Руки
она прятала тоже под шаль.
– Я нанял квартиру, теперь, по обстоятельствам, мне надо
искать квартиру в другой части города, так я пришел поговорить с вами…
Она тупо выслушала и тупо задумалась.
– Теперь братца нет, – сказала она потом.
– Да ведь этот дом ваш? – спросил Обломов.
– Мой, – коротко отвечала она.
– Так я и думал, что вы сами можете решить…
– Да вот братца-то нет, они у нас всем заведовают, – сказала она монотонно, взглянув в первый раз на Обломова прямо
и опустив опять глаза на шаль.
«У ней простое, но приятное лицо, – снисходительно решил Обломов, – должно быть, добрая женщина!» В это время
голова девочки высунулась из двери. Агафья Матвеевна с угрозой, украдкой кивнула ей головой, и она скрылась.
19
Иван ГОНЧАРОВ
– А где ваш братец служит?
– В канцелярии.
– В какой?
– Где мужиков записывают… я не знаю, как она называ-
ется.
Она простодушно усмехнулась, и в ту же минуту опять
лицо ее приняло свое обыкновенное выражение.
– Вы не одни живете здесь с братцем? – спросил Обломов.
– Нет, двое детей со мной, от покойного мужа: мальчик
по восьмому году да девочка по шестому, – довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней стало поживее, – еще
бабушка наша, больная, еле ходит, и то в церковь только, прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала: ноги стали отекать. И в церкви-то все больше сидит на ступеньке. Вот и только. Иной раз золовка приходит погостить да
Михей Андреич.
– А Михей Андреич часто бывает у вас? – спросил Обломов.
– Иногда по месяцу гостит, они с братцем приятели, все
вместе…
И замолчала, истощив весь запас мыслей и слов.
– Какая тишина у вас здесь! – сказал Обломов. – Если б не
лаяла собака, так можно бы подумать, что нет ни одной живой
души.
Она усмехнулась в ответ.
– Вы часто выходите со двора? – спросил Обломов.
– Летом случается. Вот намедни, в Ильинскую пятницу, на
Пороховые Заводы ходили.
– Что ж, там много бывает? – спросил Обломов, глядя,
чрез распахнувшийся платок, на высокую, крепкую, как подушка дивана, никогда не волнующуюся грудь.
– Нет, нынешний год немного было, с утра дождь шел,
а после разгулялось. А то много бывает.
– Еще где же бываете вы?
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]