Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
больше, чем сознательнее она веровала в него, тем труднее
было ему держаться на одной высоте, быть героем не ума ее
и сердца только, но и воображения. А она веровала в него так,
что не признавала между ним и собой другого посредника,
другой инстанции, кроме бога.
Оттого она не снесла бы понижения ни на волос признанных ею достоинств, всякая фальшивая нота в его характере
или уме произвела бы потрясающий диссонанс. Разрушенное
здание счастья погребло бы ее под развалинами, или, если б
еще уцелели ее силы, она бы – искала…
Да нет, такие женщины не ошибаются два раза. После
упадка такой веры, такой любви возрождение невозможно.
Штольц был глубоко счастлив своей наполненной, волнующейся жизнью, в которой цвела неувядаемая весна, и ревниво,
деятельно, зорко возделывал, берег и лелеял ее. Со дна души
поднимался ужас тогда только, когда он вспоминал, что Ольга
была на волос от гибели, что эта угаданная дорога – их два
существования, слившиеся в одно, могли разойтись, что незнание путей жизни могло дать исполниться гибельной ошибке,
что Обломов…
Он вздрагивал. Как! Ольга в той жизни, которую Обломов
ей готовил! Она – среди переползанья изо дня в день, деревенская барыня, нянька своих детей, хозяйка – и только!
Все вопросы, сомнения, вся лихорадка жизни уходила бы
на заботы по хозяйству, на ожидания праздников, гостей, семейных съездов, на родины, крестины, в апатию и сон мужа!
Брак был бы только формой, а не содержанием, средством,
а не целью, служил бы широкой и неизменной рамкой для визитов, приема гостей, обедов и вечеров, пустой болтовни?..
Как же она вынесет эту жизнь? Сначала бьется, отыскивая
и угадывая тайну жизни, плачет, мучится, потом привыкает,
толстеет, ест, спит, тупеет…
241
Иван ГОНЧАРОВ
Нет, не так бы с ней было: она – плачет, мучится, чах-
нет и умирает в объятиях любящего, доброго и бессильного
мужа… Бедная Ольга!
А если огонь не угаснет, жизнь не умрет, если силы устоят
и запросят свободы, если она взмахнет крыльями, как сильная
и зоркая орлица, на миг полоненная слабыми руками, и ринется на ту высокую скалу, где видит орла, который еще сильнее и зорче ее?.. Бедный Илья!
– Бедный Илья! – сказал однажды Андрей вслух, вспом-
нив прошлое.
Ольга при этом имени вдруг опустила руки с вышиваньем
на колени, откинула голову назад и глубоко задумалась. Восклицание вызвало воспоминание.
– Что с ним? – спросила она потом. – Ужели нельзя уз-
нать?
Андрей пожал плечами.
– Подумаешь, – сказал он, – что мы живем в то время,
когда не было почт, когда люди, разъехавшись в разные стороны, считали друг друга погибшими и в самом деле пропадали
без вести.
– Ты бы написал опять к кому-нибудь из своих приятелей:
узнали бы, по крайней мере…
– Ничего не узнали бы, кроме того, что мы уже знаем:
жив, здоров, на той же квартире – это я и без приятелей
знаю. А что с ним, как он переносит свою жизнь, умер ли он
нравственно или еще тлеет искра жизни – этого посторонний не узнает…
– Ах, не говори так, Андрей: мне страшно и больно слу-
шать! Мне и хотелось бы, и боюсь знать…
Она готова была заплакать.
– Весной будем в Петербурге – узнаем сами.
– Этого мало, что узнаем, надо сделать все…
242
ОБЛОМОВ • II
– А я разве не делал? Мало ли я его уговаривал, хлопотал за
него, устроил его дела – а он хоть бы откликнулся на это! При
свидании готов на все, а чуть с глаз долой – прощай: опять заснул. Возишься, как с пьяницей!
– Зачем с глаз долой? – нетерпеливо возразила Ольга. –
С ним надо действовать решительно: взять его с собой в карету и увезти. Теперь же мы переселяемся в имение, он будет
близко от нас… мы возьмем его с собой.
– Вот далась нам с тобой забота! – рассуждал Андрей, ходя
взад и вперед по комнате. – И конца ей нет!
– Ты тяготишься ею? – сказала Ольга. – Это новость! Я в
первый раз слышу твой ропот на эту заботу.
– Я не ропщу, – отвечал Андрей, – а рассуждаю.
– А откуда взялось это рассуждение? Ты сознался себе самому, что это скучно, беспокойно – да?
Она поглядела на него пытливо. Он покачал отрицательно
головой:
– Нет, не беспокойно, а бесполезно: это я иногда думаю.
– Не говори, не говори! – остановила его она. – Я опять, как
на той неделе, буду целый день думать об этом и тосковать. Если
в тебе погасла дружба к нему, так из любви к человеку ты должен
нести эту заботу. Если ты устанешь, я одна пойду и не выйду без
него: он тронется моими просьбами, я чувствую, что я заплачу
горько, если увижу его убитого, мертвого! Может быть, слезы…
– Воскресят, ты думаешь? – перебил Андрей.
– Нет, не воскресят к деятельности, по крайней мере заставят его оглянуться вокруг себя и переменить свою жизнь
на что-нибудь лучшее. Он будет не в грязи, а близ равных себе,
с нами. Я только появилась тогда – и он в одну минуту очнулся
и застыдился…
– Уж не любишь ли ты его по-прежнему? – спросил Андрей шутя.
243
Иван ГОНЧАРОВ
– Нет! – не шутя, задумчиво, как бы глядя в прошедшее,
говорила Ольга. – Я люблю его не по-прежнему, но есть чтото, что я люблю в нем, чему я, кажется, осталась верна и не
изменюсь, как иные…
– Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я, что
ли? Ошибаешься. А если хочешь знать правду, так я и тебя
научил любить его и чуть не довел до добра. Без меня ты бы
прошла мимо его, не заметив. Я дал тебе понять, что в нем есть
и ума не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою
дрянью и заснул в праздности. Хочешь, я скажу тебе, отчего он
тебе дорог, за что ты еще любишь его?
Она кивнула в знак согласия головой.
– За то, что в нем дороже всякого ума: честное, верное сер-
дце! Это его природное золото, он невредимо пронес его сквозь
жизнь. Он падал от толчков, охлаждался, заснул, наконец, убитый, разочарованный, потеряв силу жить, но не потерял честности и верности. Ни одной фальшивой ноты не издало его
сердце, не пристало к нему грязи. Не обольстит его никакая
нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь, пусть
волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир
отравится ядом и пойдет навыворот – никогда Обломов не
поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто, светло,
честно… Это хрустальная, прозрачная душа, таких людей мало,
они редки, это перлы в толпе! Его сердца не подкупишь ничем, на него всюду и везде можно положиться. Вот чему ты
осталась верна и почему забота о нем никогда не будет тяжела
мне. Многих людей я знал с высокими качествами, но никогда
не встречал сердца чище, светлее и проще, многих любил я,
но никого так прочно и горячо, как Обломова. Узнав раз, его
разлюбить нельзя. Так это? Угадал?
Ольга молчала, потупя глаза на работу. Андрей задумался.
– Ужель не все тут? Что же еще? Ах!.. – очнувшись, весело
прибавил потом. – Совсем забыл «голубиную нежность»…
244
ОБЛОМОВ • II
Ольга засмеялась, проворно оставила свое шитье, подбежала к Андрею, обвила его шею руками, несколько минут поглядела лучистыми глазами прямо ему в глаза, потом задумалась,
положив голову на плечо мужа. В ее воспоминании воскресло
кроткое, задумчивое лицо Обломова, его нежный взгляд, покорность, потом его жалкая стыдливая улыбка, которою он
при разлуке ответил на ее упрек… и ей стало так больно, так
жаль его…
– Ты его не оставишь, не бросишь? – говорила она, не отнимая рук от шеи мужа.
– Никогда! Разве бездна какая-нибудь откроется неожиданно между нами, стена встанет…
Она поцеловала мужа.
– В Петербурге ты возьмешь меня к нему?
Он нерешительно молчал.
– Да? да? – настойчиво требовала она ответа.
– Послушай, Ольга, – сказал он, стараясь освободить шею
от кольца ее рук, – прежде надо…
– Нет, скажи: да, обещай, я не отстану!
– Пожалуй, – отвечал он, – но только не в первый, а во
второй раз: я знаю, что с тобой будет, если он…
– Не говори, не говори!.. – перебила она. – Да, ты возьмешь меня: вдвоем мы сделаем все. Один ты не сумеешь, не
захочешь!
– Пусть так, но ты расстроишься и, может быть, надолго, –
сказал он, не совсем довольный, что Ольга вынудила у него согласие.
– Помни же, – заключила она, садясь на свое место, – что
ты отступишься только тогда, когда «откроется бездна или
встанет стена между ним и тобой». Я не забуду этих слов.
ГЛАВА IX
Мир и тишина покоятся над Выборгской стороной, над ее
немощеными улицами, деревянными тротуарами, над тощими садами, над заросшими крапивой канавами, где под забором какая-нибудь коза, с оборванной веревкой на шее, прилежно щиплет траву или дремлет тупо, да в полдень простучат
щегольские, высокие каблуки прошедшего по тротуару писаря, зашевелится кисейная занавеска в окошке и из-за ерани
выглянет чиновница, или вдруг над забором, в саду, мгновенно
выскочит и в ту ж минуту спрячется свежее лицо девушки,
вслед за ним выскочит другое такое же лицо и также исчезнет,
потом явится опять первое и сменится вторым, раздается визг
и хохот качающихся на качелях девушек.
Все тихо в доме Пшеницыной. Войдешь на дворик и будешь
охвачен живой идиллией: куры и петухи засуетятся и побегут
прятаться в углы, собака начнет скакать на цепи, заливаясь
лаем, Акулина перестанет доить корову, а дворник остановится
рубить дрова, и оба с любопытством посмотрят на посетителя.
– Кого вам? – спросит он и, услыхав имя Ильи Ильича или
хозяйки дома, молча укажет крыльцо и примется опять рубить
дрова, а посетитель по чистой, усыпанной песком тропинке
пойдет к крыльцу, на ступеньках которого постлан простой,
чистый коврик, дернет за медную, ярко вычищенную ручку
колокольчика, и дверь отворит Анисья, дети, иногда сама хозяйка или Захар – Захар после всех.
Все в доме Пшеницыной дышало таким обилием и полнотой хозяйства, какой не бывало и прежде, когда Агафья Матвеевна жила одним домом с братцем.
Кухня, чуланы, буфет – все было установлено поставцами
с посудой, большими и небольшими, круглыми и овальными
247
Иван ГОНЧАРОВ
блюдами, соусниками, чашками, грудами тарелок, горшками
чугунными, медными и глиняными.
В шкафах разложено было и свое, давным-давно выкуплен-
ное и никогда не закладываемое теперь серебро и серебро Обломова.
Целые ряды огромных, пузатых и миньятюрных чайников
и несколько рядов фарфоровых чашек, простых, с живописью,
с позолотой, с девизами, с пылающими сердцами, с китайцами. Большие стеклянные банки с кофе, корицей, ванилью,
хрустальные чайницы, садки с маслом, с уксусом.
Потом целые полки загромождены были пачками, склян-
ками, коробочками с домашними лекарствами, с травами,
примочками, пластырями, спиртами, камфарой, с порошками, с куреньями, тут же было мыло, снадобья для чищенья
кружев, выведения пятен и прочее, и прочее – все, что найдешь в любом доме всякой провинции, у всякой домовитой
хозяйки.
Когда Агафья Матвеевна внезапно отворит дверь шкафа,
исполненного всех этих принадлежностей, то сама не устоит
против букета всех наркотических запахов и на первых порах
на минуту отворотит лицо в сторону.
В кладовой к потолку привешены были окорока, чтоб не
портили мыши, сыры, головы сахару, провесная рыба, мешки
с сушеными грибами, купленными у чухонца орехами.
На полу стояли кадки масла, большие крытые корчаги с
сметаной, корзины с яйцами – и чего-чего не было! Надо перо
другого Гомера, чтоб исчислить с полнотой и подробностью
все, что скоплено было во всех углах, на всех полках этого маленького ковчега домашней жизни.
Кухня была истинным палладиумом деятельности великой
хозяйки и ее достойной помощницы, Анисьи. Все было в доме
и все под рукой, на своем месте, во всем порядок и чистота,
248
ОБЛОМОВ • II
можно бы сказать, если б не оставался один угол в целом доме,
куда никогда не проникал ни луч света, ни струя свежего воздуха, ни глаз хозяйки, ни проворная, всесметающая рука Анисьи. Это угол или гнездо Захара.
Комнатка его была без окна, и вечная темнота способствовала к устройству из человеческого жилья темной норы. Если
Захар заставал иногда там хозяйку с какими-нибудь планами
улучшений и очищений, он твердо объявлял, что это не женское дело разбирать, где и как должны лежать щетки, вакса
и сапоги, что никому дела нет до того, зачем у него платье лежит в куче на полу, а постель в углу за печкой, в пыли, что он
носит платье и спит на этой постели, а не она. А что касается
веника, досок, двух кирпичей, днища бочки и двух полен, которые он держит у себя в комнате, так ему без них в хозяйстве
обойтись нельзя, а почему – он не объяснял, далее, что пыль
и пауки ему не мешают и, словом, что он не сует носа к ним
в кухню, следовательно не желает, чтоб и его трогали.
Анисью, которую он однажды застал там, он обдал таким презрением, погрозил так серьезно локтем в грудь, что
она боялась заглядывать к нему. Когда дело было перенесено в высшую инстанцию, на благоусмотрение Ильи Ильича,
барин пошел было осмотреть и распорядиться как следует,
построже, но, всунув в дверь к Захару одну голову и поглядев
с минуту на все, что там было, он только плюнул и не сказал
ни слова.
– Что, взяли? – промолвил Захар Агафье Матвеевне и Анисье, которые пришли с Ильей Ильичом, надеясь, что его участие поведет к какой-нибудь перемене. Потом он усмехнулся
по-своему, во все лицо, так что брови и бакенбарды подались
в стороны.
В прочих комнатах везде было светло, чисто и свежо. Старые, полинялые занавески исчезли, а окна и двери гостиной
249
Иван ГОНЧАРОВ
и кабинета осенялись синими и зелеными драпри и кисейными занавесками с красными фестонами – все работа рук Агафьи Матвеевны.
Подушки белели, как снег, и горой возвышались чуть не до
потолка, одеяла шелковые, стеганые.
Целые недели комната хозяйки была загромождена не-
сколькими раскинутыми и приставленными один к другому
ломберными столами, на которых расстилались эти одеяла
и халат Ильи Ильича.
Агафья Матвеевна собственноручно кроила, подкладывала
ватой и простегивала их, припадая к работе своею крепкой
грудью, впиваясь в нее глазами, даже ртом, когда надо было
откусить нитку, и трудилась с любовью, с неутомимым прилежанием, скромно награждая себя мыслью, что халат и одеяла
будут облекать, греть, нежить и покоить великолепного Илью
Ильича.
Он целые дни, лежа у себя на диване, любовался, как об-
наженные локти ее двигались взад и вперед, вслед за иглой
и ниткой. Он не раз дремал под шипенье продеваемой и треск
откушенной нитки, как бывало в Обломовке.
– Полноте работать, устанете! – унимал он ее.
– Бог труды любит! – отвечала она, не отводя глаз и рук от
работы.
Кофе подавался ему так же тщательно, чисто и вкусно, как
вначале, когда он, несколько лет назад, переехал на эту квартиру. Суп с потрохами, макароны с пармезаном, кулебяка, ботвинья, свои цыплята – все это сменялось в строгой очереди
одно другим и приятно разнообразило монотонные дни маленького домика.
В окна с утра до вечера бил радостный луч солнца, полдня
на одну сторону, полдня на другую, не загораживаемый ничем
благодаря огородам с обеих сторон.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]