Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.II
.pdf
ОБЛОМОВ • II
из-под ног», задумчивым мечтам, хотя, отрезвляясь от них, по
немецкой своей натуре или по чему-нибудь другому, не мог
удержаться от вывода и выносил какую-нибудь жизненную
заметку.
Он был бодр телом, потому что был бодр умом. Он был
резв, шаловлив в отрочестве, а когда не шалил, то занимался,
под надзором отца, делом. Некогда было ему расплываться
в мечтах. Не растлелось у него воображение, не испортилось
сердце: чистоту и девственность того и другого зорко берегла
мать.
Юношей он инстинктивно берег свежесть сил своих, потом стал рано уже открывать, что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту мужественность, в которой
должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед жизнью,
какова бы она ни была, смотреть на нее не как на тяжкое иго,
крест, а только как на долг и достойно вынести битву с ней.
Много мыслительной заботы посвятил он и сердцу и его
мудреным законам. Наблюдая сознательно и бессознательно
отражение красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя вокруг себя,
подвигаясь в жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь,
с силою Архимедова рычага, движет миром, что в ней лежит
столько всеобщей, неопровержимой истины и блага, сколько
лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении. Где
же благо? Где зло? Где граница между ними?
При вопросе: где ложь? – в воображении его потянулись
пестрые маски настоящего и минувшего времени. Он с улыбкой, то краснея, то нахмурившись, глядел на бесконечную
вереницу героев и героинь любви: на дон-кихотов в стальных
перчатках, на дам их мыслей, с пятидесятилетнею взаимною
верностью в разлуке, на пастушков с румяными лицами и простодушными глазами навыкате и на их Хлой с барашками.
221
Иван ГОНЧАРОВ
Являлись перед ним напудренные маркизы, в кружевах,
с мерцающими умом глазами и с развратной улыбкой, потом застрелившиеся, повесившиеся и удавившиеся Вертеры,
далее увядшие девы, с вечными слезами любви, с монастырем, и усатые лица недавних героев, с буйным огнем в глазах,
наивные и сознательные донжуаны, и умники, трепещущие
подозрения в любви и втайне обожающие своих ключниц…
все, все!
При вопросе: где же истина? – он искал и вдалеке и вбли-
зи, в воображении и глазами примеров простого, честного, но
глубокого и неразрывного сближения с женщиной и не находил, если, казалось, и находил, то это только казалось, потом приходилось разочаровываться, и он грустно задумывался
и даже отчаивался.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, – думал
он, – или те сердца, которые озарены светом такой любви,
застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать
умников, может быть, жалеют их, прощают им во имя своего
счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где
бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево,
которое бы осенило всю жизнь».
Глядел он на браки, на мужей и в их отношениях к женам
всегда видел сфинкса с его загадкой, все будто что-то непонятное, недосказанное, а между тем эти мужья не задумываются над мудреными вопросами, идут по брачной дороге таким
ровным, сознательным шагом, как будто нечего им решать
и искать.
«Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ниче-
го не нужно», – с недоверчивостью к себе думал он, глядя, как
одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или
как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и – скорей за дело!
222
ОБЛОМОВ • II
Они нетерпеливо сбывают с плеч весну жизни, многие
даже косятся потом весь век на жен своих, как будто досадуя
за то, что когда-то имели глупость любить их.
Других любовь не покидает долго, иногда до старости, но
их не покидает никогда и улыбка сатира…
Наконец, большая часть вступает в брак, как берут имение, наслаждаются его существенными выгодами: жена вносит лучший порядок в дом – она хозяйка, мать, наставница детей, а на любовь смотрят, как практический хозяин смотрит
на местоположение имения, то есть сразу привыкает и потом
не замечает его никогда.
– Что же это: врожденная неспособность вследствие законов природы, – говорил он, – или недостаток подготовки,
воспитания?.. Где же эта симпатия, не теряющая никогда естественной прелести, не одевающаяся в шутовский наряд, видоизменяющаяся, но не гаснущая? Какой естественный цвет
и краски этого разлитого повсюду и всенаполняющего собой
блага, этого сока жизни?
Он пророчески вглядывался в даль, и там, как в тумане, появлялся ему образ чувства, а с ним и женщины, одетой его светом и сияющей его красками, образ такой простой, но светлый, чистый.
– Мечта! Мечта! – говорил он, отрезвляясь, с улыбкой, от
праздного раздражения мысли. Но очерк этой мечты против
воли жил в его памяти.
Сначала ему снилась в этом образе будущность женщины вообще, когда же он увидел потом, в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей красоты, но
и силу, готовую на жизнь и жаждущую разумения и борьбы с жизнью, все задатки его мечты, в нем возник давнишний, почти забытый им образ любви, и стала сниться в этом
образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что в симпатии
223
Иван ГОНЧАРОВ
их возможна истина – без шутовского наряда и без злоупотреблений.
Не играя вопросом о любви и браке, не путая в него ника-
ких других расчетов, денег, связей, мест, Штольц, однакож, задумывался о том, как примирится его внешняя, до сих пор неутомимая деятельность с внутреннею, семейною жизнью, как
из туриста, негоцианта он превратится в семейного домоседа?
Если он успокоится от этой внешней беготни, чем наполнится
его жизнь в домашнем быту? Воспитание, образование детей,
направление их жизни, конечно, не легкая и не пустая задача,
но до нее еще далеко, а до тех пор что же он будет делать?
Эти вопросы давно и часто тревожили его, и он не тяготил-
ся холостою жизнью, не приходило ему в голову, как только
забьется его сердце, почуя близость красоты, надеть на себя
брачные цепи. Оттого он как будто пренебрегал даже Ольгойдевицей, любовался только ею, как милым ребенком, подающим большие надежды, шутя, мимоходом, забрасывал ей
в жадный и восприимчивый ум, новую, смелую мысль, меткое
наблюдение над жизнью и продолжал в ее душе, не думая и не
гадая, живое понимание явлений, верный взгляд, а потом забывал и Ольгу и свои небрежные уроки.
А по временам, видя, что в ней мелькают не совсем об-
ыкновенные черты ума, взгляды, что нет в ней лжи, не ищет
она общего поклонения, что чувства в ней приходят и уходят
просто и свободно, что нет ничего чужого, а все свое, и это свое
так смело, свежо и прочно – он недоумевал, откуда далось ей
это, не узнавал своих летучих уроков и заметок.
Останови он тогда внимание на ней, он бы сообразил, что
она идет почти одна своей дорогой, оберегаемая поверхностным надзором тетки от крайностей, но что не тяготеют над
ней, многочисленной опекой, авторитеты семи нянек, бабушек, теток, с преданиями рода, фамилии, сословия, устарев-
224
ОБЛОМОВ • II
ших нравов, обычаев, сентенций, что не ведут ее насильно по
избитой дорожке, что она идет по новой тропе, по которой ей
приходилось пробивать свою колею собственным умом, взглядом, чувством.
А природа ее ничем этим не обидела, тетка не управляет
деспотически ее волей и умом, и Ольга многое угадывает, понимает сама, осторожно вглядывается в жизнь, вслушивается… между прочим, и в речи, советы своего друга…
Он этого не соображал ничего и только ждал от нее многого
впереди, но далеко впереди, не проча никогда ее себе в подруги.
А она, по самолюбивой застенчивости, – долго не давала
угадывать себя, и только после мучительной борьбы за границей он с изумлением увидел, в какой образ простоты, силы
и естественности выросло это многообещавшее и забытое им
дитя. Там мало-помалу открывалась перед ним глубокая бездна ее души, которую приходилось ему наполнять и никогда
не наполнить.
Сначала долго приходилось ему бороться с живостью ее
натуры, прерывать лихорадку молодости, укладывать порывы в определенные размеры, давать плавное течение жизни,
и то на время: едва он закрывал доверчиво глаза, поднималась
опять тревога, жизнь била ключом, слышался новый вопрос
беспокойного ума, встревоженного сердца, там надо было
успокоивать раздраженное воображение, унимать или будить
самолюбие. Задумывалась она над явлением – он спешил вручить ей ключ к нему.
Вера в случайности, туман галлюцинации исчезали из жизни. Светла и свободна, открывалась перед ней даль, и она, как
в прозрачной воде, видела в ней каждый камешек, рытвину
и потом чистое дно.
– Я счастлива! – шептала она, окидывая взглядом благодарности свою прошедшую жизнь, и, пытая будущее, припо-
225
Иван ГОНЧАРОВ
минала свой девический сон счастья, который ей снился когда-то в Швейцарии, ту задумчивую, голубую ночь, и видела, что
сон этот, как тень, носится в жизни.
«За что мне это выпало на долю?» – смиренно думала она.
Она задумывалась, иногда даже боялась, не оборвалось бы это
счастье.
Шли годы, а они не уставали жить. Настала и тишина, уле-
глись и порывы, кривизны жизни стали понятны, выносились
терпеливо и бодро, а жизнь все не умолкала у них.
Ольга довоспиталась уже до строгого понимания жизни, два
существования, ее и Андрея, слились в одно русло, разгула диким страстям быть не могло: все было у них гармония и тишина.
Казалось бы, заснуть в этом заслуженном покое и бла-
женствовать, как блаженствуют обитатели затишьев, сходясь
трижды в день, зевая за обычным разговором, впадая в тупую
дремоту, томясь с утра до вечера, что все передумано, переговорено и переделано, что нечего больше говорить и делать,
и что «такова уж жизнь на свете».
Снаружи и у них делалось все, как у других. Вставали они
хотя не с зарей, но рано, любили долго сидеть за чаем, иногда даже будто лениво молчали, потом расходились по своим
углам или работали вместе, обедали, ездили в поля, занимались музыкой… как все, как мечтал и Обломов…
Только не было дремоты, уныния у них, без скуки и без
апатии проводили они дни, не было вялого взгляда, слова, разговор не кончался у них, бывал часто жарок.
По комнатам разносились их звонкие голоса, доходили до
сада, или тихо передавали они, как будто рисуя друг перед другом узор своей мечты, неуловимое для языка первое движение, рост возникающей мысли, чуть слышный шепот души…
И молчание их было – иногда задумчивое счастье, о кото-
ром одном мечтал бывало Обломов, или мыслительная работа
226
ОБЛОМОВ • II
в одиночку над нескончаемым, задаваемым друг другу материалом…
Часто погружались они в безмолвное удивление перед вечно новой и блещущей красотой природы. Их чуткие души не
могли привыкнуть к этой красоте: земля, небо, море – все будило их чувство, и они молча сидели рядом, глядели одними
глазами и одной душой на этот творческий блеск и без слов
понимали друг друга.
Не встречали они равнодушно утра, не могли тупо погрузиться в сумрак теплой, звездной, южной ночи. Их будило
вечное движение мысли, вечное раздражение души и потребность думать вдвоем, чувствовать, говорить!..
Но что же было предметом этих жарких споров, тихих бесед, чтений, далеких прогулок?
Да все. Еще за границей Штольц отвык читать и работать
один: здесь, с глазу на глаз с Ольгой, он и думал вдвоем. Его едва-едва ставало поспевать за томительною торопливостью ее
мысли и воли.
Вопрос, что он будет делать в семейном быту, уж улегся,
разрешился сам собою. Ему пришлось посвятить ее даже
в свою трудовую, деловую жизнь, потому что в жизни без движения она задыхалась, как без воздуха.
Какая-нибудь постройка, дела по своему или обломовскому имению, компанейские операции – ничто не делалось без
ее ведома или участия. Ни одного письма не посылалось без
прочтения ей, никакая мысль, а еще менее исполнение не
проносилось мимо нее, она знала все, и все занимало ее, потому что занимало его.
Сначала он делал это потому, что нельзя было укрыться от
нее: писалось письмо, шел разговор с поверенным, с какиминибудь подрядчиками – при ней, на ее глазах, потом он стал
продолжать это по привычке, а наконец это обратилось в необходимость и для него.
227
Иван ГОНЧАРОВ
Ее замечание, совет, одобрение или неодобрение стали для
него неизбежною поверкою: он увидел, что она понимает точно так же, как он, соображает, рассуждает не хуже его… Захар
обижался такой способностью в своей жене, и многие обижаются, – а Штольц был счастлив!
А чтение, а ученье – вечное питание мысли, ее бесконечное
развитие! Ольга ревновала к каждой непоказанной ей книге, журнальной статье, не шутя сердилась или оскорблялась,
когда он не заблагорассудит показать ей что-нибудь, по его
мнению, слишком серьезное, скучное, непонятное ей, называла это педантизмом, пошлостью, отсталостью, бранила его
«старым немецким париком». Между ними по этому поводу
происходили живые, раздражительные сцены.
Она сердилась, а он смеялся, она еще пуще сердилась и тог-
да только мирилась, когда он перестанет шутить и разделит
с ней свою мысль, знание или чтение. Кончалось тем, что все,
что нужно и хотелось знать, читать ему, то надобилось и ей.
Он не навязывал ей ученой техники, чтоб потом, с глу-
пейшею из хвастливостей, гордиться «ученой женой». Если б
у ней вырвалось в речи одно слово, даже намек на эту претензию, он покраснел бы пуще, чем когда бы она ответила тупым взглядом неведения на обыкновенный в области знания,
но еще недоступный для женского современного воспитания
вопрос. Ему только хотелось, а ей вдвое, чтоб не было ничего
недоступного – не ведению, а ее пониманию.
Он не чертил ей таблиц и чисел, но говорил обо всем, мно-
гое читал, не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов, он
говорил с увлечением, с страстью: он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти ее исчезали подробности, но никогда не сглаживался в восприимчивом
уме рисунок, не пропадали краски и не потухал огонь, которым он освещал творимый ей космос.
228
ОБЛОМОВ • II
Он задрожит от гордости и счастья, когда заметит, как потом искра этого огня светится в ее глазах, как отголосок переданной ей мысли звучит в речи, как мысль эта вошла в ее
сознание и понимание, переработалась у ней в уме и выглядывает из ее слов, не сухая и суровая, а с блеском женской
грации, и особенно если какая-нибудь плодотворная капля из
всего говоренного, прочитанного, нарисованного опускалась,
как жемчужина, на светлое дно ее жизни.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще в жизни не бывал он поглощен так
глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся
с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая
себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, вулканической работой духа своей подруги!
– Как я счастлив! – говорил Штольц про себя и мечтал посвоему, забегал вперед, когда минуют медовые годы брака.
Вдали ему опять улыбался новый образ, не эгоистки Ольги,
не страстно любящей жены, не матери-няньки, увядающей
потом в бесцветной, никому не нужной жизни, а что-то другое, высокое, почти небывалое…
Ему грезилась мать-создательница и участница нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения.
Он с боязнью задумывался, достанет ли у ней воли и сил…
и торопливо помогал ей покорять себе скорее жизнь, выработать запас мужества на битву с жизнью – теперь именно,
пока они оба молоды и сильны, пока жизнь щадила их или
удары ее не казались тяжелы, пока горе тонуло в любви.
Мрачились их дни, но ненадолго. Неудачи в делах, утрата
значительной суммы денег – все это едва коснулось их. Это
стоило им лишних хлопот, разъездов, потом скоро забылось.
Смерть тетки вызвала горькие, искренние слезы Ольги
и легла тенью на ее жизнь на какие-нибудь полгода.
229
Иван ГОНЧАРОВ
Самое живое опасение и вечную заботу рождали болезни
детей, но лишь миновало опасение, возвращалось счастье.
Его тревожило более всего здоровье Ольги: она долго оправ-
лялась после родов, и хотя оправилась, но он не переставал
этим тревожиться. Страшнее горя он не знал.
– Как я счастлива! – твердила и Ольга тихо, любуясь своей
жизнью, и в минуту такого сознания иногда впадала в задумчивость… особенно с некоторого времени, после трех-четырех
лет замужества.
Странен человек! Чем счастье ее было полнее, тем она ста-
новилась задумчивее и даже… боязливее. Она стала строго замечать за собой и уловила, что ее смущала эта тишина жизни,
ее остановка на минутах счастья. Она насильственно стряхивала с души эту задумчивость и ускоряла жизненные шаги, лихорадочно искала шума, движения, забот, просилась с мужем
в город, пробовала заглянуть в свет, в люди, но ненадолго.
Суета света касалась ее слегка, и она спешила в свой уголок
сбыть с души какое-нибудь тяжелое, непривычное впечатление и снова уходила то в мелкие заботы домашней жизни, по
целым дням не покидала детской, несла обязанности материняньки, то погружалась с Андреем в чтение, в толки о «серьезном и скучном», или читали поэтов, поговаривали о поездке
в Италию.
Она боялась впасть во что-нибудь похожее на обломов-
скую апатию. Но как она ни старалась сбыть с души эти мгновения периодического оцепенения, сна души, к ней нет-нет,
да подкрадется сначала греза счастья, окружит ее голубая ночь
и окует дремотой, потом опять настанет задумчивая обстановка, будто отдых жизни, а затем… смущение, боязнь, томление, какая-то глухая грусть, послышатся какие-то смутные,
туманные вопросы в беспокойной голове.
Ольга чутко прислушивалась, пытала себя, но ничего не вы-
пытала, не могла добиться, чего по временам просит, чего ищет
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]