Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Инновационная деятельность в образовательном пространстве. Школа - колледж - вуз. Коллективная монография
.pdf
«замечательный китайский термос», «красивые кроссовки»
пленного чеченца, а вот то, что красивым может быть человек, это
удивляет: его «лицо удивило». Пленный кавказец красив, и
«чувствовать свою красоту ему было так же естественно, как
дышать воздухом» (IV, 368).
Художник заставляет всмотреться в пленного: «Лет
шестнадцати-семнадцати <…>. Правильные черты, нежная кожа
<…>»; «Скулы и
что он красив – длинные, до плеч, темные волосы почти сходились
в овал. Складка губ. Тонкий, в нитку, нос. Карие глаза заставляли
особенно задержаться на них – большие, вразлет и чуть враскос»;
«профиль юноши, нежный, чистый, с неожиданно припухлой
нижней губой, капризно выпятившейся, как у
женщины» (IV, 363). Татьяна Касаткина отмечает, что это
«существо насыщено чувством пола, тревогой, напряжением пола,
но при этом его собственная, реальная половая принадлежность как
бы не важна. Своеобразное присвоение ангельской сущности,
утерянной женщиной» [7, с. 214].
Поэтому не случайно возникает в рассказе мотив «пугающей,
опасной» красоты, становясь смыслообразующим: «красота не
примирительный елей, изливаемый
напоминание об излишнем и ненужном для беспрепятственного
«шествия серединности»; раздражитель рядового человека, она
выпускает на волю фурий» [19, с. 211]. Это доказывает и
семантический глагольный ряд, используемый писателем при
создании картины «тревожного пейзажа» в начале повествования:
«пугала (красота местности) – выпрыгнул (ручей) – насторожила
(открытая поляна – волновала (высокая трава) …». Использование
В. Маканиным в прозаическом произведении приема
«психологического параллелизма» еще раз доказывает мысль о том,
что «этот прозаик работает с учетом законов поэзии» и
свидетельствует о стремлении автора показать природу через
восприятие и ощущения персонажей, что служит психологическим,
эмоциональным фоном развития сюжета: «Среди гор они
чувствовали красоту (красоту местности) слишком
пугала <…> Еще более насторожила обоих открытая поляна,
окрашенная солнцем до ослепляющей желтизны…» (IV, 350). Это
лицо вспыхнули, отчего еще больше стало видно,
молоденькой
на волнения мира, а назойливое
хорошо – она
191
описание, открывающее собой рассказ, является своеобразным
музыкальным вступлением, «увертюрой» к основной части.
Реальность грубо разрушит наметившийся было гармоничный
союз природы и человека, внеся новые непредсказуемые элементы
и краски в зелено-желтую цветовую палитру (солдаты в «пятнистых
гимнастерках», «рыжий, в осенних красках бугор», «большая
стылая лужа крови», «крошево ребер»…). Противоестественное
состояние
средствами: неклассическая графика текста заставляет пристальнее
вглядываться в детали, «а когда вглядишься становится еще
тревожнее. Это соответствует не только сюжету рассказа, это
соответствует его философии» [19, с. 211]. Оригинальность
пунктуационно-графического оформления текста связана с
переосмыслением повествовательной природы высказываний,
цепочка которых используется для изображения серии стоп-кадров:
И вновь – на самом выходе из теснины – высокая трава. Ничуть не
«
пожухла. Тихо колышется. И так радостно перекликаются в небе
(над деревьями, над обоими солдатами) птицы). Возможно, в этом
смысле красота и спасает мир» (IV, 351). Сама мысль о
«спасающей» силе красоты, о ее необходимости для
гармонического развития личности важна для В
«идиллические ценности в составе человеческого существования
неотъемлемы. При их отсутствии жизнь неминуемо склоняется в
сторону хаоса, к тупикам тотального отчуждения от реальности, к
безысходному мраку…» [23, с.131–132]. Эту идею прозаик не
оставляет на протяжении всего творчества, вот и глава
«Неадекватен» (из романа «Испуг») открывается словами
французского поэта начала ХХ
думает и рассказывает о красоте. В конце-то концов!..».
открывается и завершается обращением к мысли Ф.М. Достоевского о спасающей мир красоте. Соглашаясь с Достоевским в том, что
красота как эстетическая категория глубоко связана с добром,
Маканин идет
опыт XX века, и утверждая: только доброта спасет мир, в котором
не остается и «следа Абсолюта» (М.М. Бахтин). Изменяя вид
глагола (из совершенного в несовершенный), придавая глаголу
мира подчеркивается у Маканина синтаксическими
. Маканина:
столетия Поля Валери: «Человек
Стоит обратить внимание на то, что «Кавказский пленный»
«дальше» классика, переосмысливая трагический
192
большую длительность действия, Маканин по-другому расставляет
акценты: красота спасает, она «постоянна в своей попытке спасти».
Но она не способна противостоять жестокости и агрессии, которые
разлиты в сегодняшнем мире. Их сила бывает столь велика, что
может убить все доброе и нравственное в человеке, неузнаваемо его
искалечить. Персонажи рассказа В. Маканина
красоте, к общению с ней. В этом художник солидарен с
Ф.М. Достоевским, по мнению которого «потребность красоты…
неразлучна с человеком. Человек жаждет ее, находит и принимает
красоту без всяких условий… Потребность красоты развивается
наиболее тогда, когда человек в разладе с действительностью, в
негармонии, в борьбе; тогда
естественное желание всего гармонического спокойствия, а в
красоте есть и гармония и спокойствие. Красота и есть необходимая
потребность организма человеческого. Она есть гармония; в ней
залог успокоения; она воплощает человеку и человечеству его
идеалы» [4, с. 84]. Как отмечает в своем исследовании
С.Ю. Мотыгин, «через отношение к красоте
писателя, собственно, и проверяется духовность человека и нации в
целом» [15, с. 106]. К сожалению, этой проверки не выдерживает
никто из персонажей рассказа В.С. Маканина, так как никто из них
не пребывает в состоянии гармонии ни с миром, ни с самим собой.
В «Кавказском пленном», намеренно отказываясь от
героической концепции личности, свойственной соцреализму,
писатель говорит о том, что свобода – ценность только тогда, когда
она находится в системе других общечеловеческих ценностей. В
этом современный прозаик сближается не только с классиками
XIX в., но и с русскими художниками 1920–30-х гг., которые,
несмотря на тоталитарный режим, сумели в своих произведениях
раскрыть содержательную
жизнь, любовь, ненависть. Не случайно «Кавказский пленный»
«подсвечен» еще и образами Марютки и ее пленного –
белогвардейца Говорухи-Отрока из рассказа Б. Лавренева «Сорок
первый» (1924). Этот рассказ – красноречивое свидетельство того,
как в эпоху революционных бурь литературным предшественникам
Маканина удалось передать «духовно-нравственную уязвимость
формирующегося общества, в
глубину таких неизменных понятий, как
в нем проявляется наиболее
котором ненависть становилась
испытывают тягу к
внешней, по мысли
193
причиной уничтожения главной ценности на земле – человеческой
жизни» [9, с. 94]. Вступая в творческий диалог с авторами ХIХ и
ХХ столетий, Маканин привносит в свое произведение сегодняшнее
видение проблем «кавказского узла». Вместе с тем, его история «о
том же – о войне, убийстве, плене и непонятном мучающем родстве
с этой землей, которое
далекий от книжек и тонкостей политики молодой здоровый солдат
Рубахин» [8, с. 37], который выступает в роли не «пленного», а
«плененного» красотой гор, красотой кавказского юноши и волей
обстоятельств.
Вести диалог – значит искать истину вместе. Учебный
диалог – это не только форма, но и способ отношений. Он
позволяет быть услышанным; главное в нем не воспроизведение
информации, а размышление, обсуждение проблемы. В диалоге
осуществляются важнейшие проявления человеческих отношений:
взаимоуважение, взаимодополнение, взаимообогащение,
сопереживание, сотворчество.
1. Амусин, М. Не-юбилейное. К 70-летию Владимира Мака-
нина / М. Амусин // Звезда. – 2007. – № 3. – С. 192 – 204.
2. Буланов, А.М. Авторский идеал и его воплощение
ской литературе второй половины XIX века: учеб. пособие по спецкурсу / А.М. Буланов. – Волгоград: Изд-во ВГПИ им. А.С. Серафимовича, 1989. – 79 с.
3. Гальперин, И.Р. Текст как объект лингвистического исследования / И. Р. Гальперин. – М.: «Наука», 1981. – 139 с.
4. Достоевский, Ф.М. – художник-мыслитель. Сборник статей. М
ды: кавказский след / Т.Ф. Ермоленко // Мир на Северном Кавказе
через языки, образование, культуру. Симпозиум XI. Литературный
процесс: кавказский контекст. – Пятигорск, 2007. – С. 38 – 43.
Е. Ермолин // Новый мир. – 2003. – № 2. – С. 157 – 161.
Т. Касаткина // Новый мир. – 1996. – № 4. – С. 212 – 219.
.: Худож. лит., 1972. – 688 с.
5. Ермоленко, Т.Ф. Российская литература в поисках свобо-
6. Ермолин, Е. Идеалисты. Интеллигеция бессмертна! /
7. Касаткина, Т. «Но страшно
так чувствует простой, умелый в войне,
Литература
в рус-
мне: изменишь облик ты…» /
194
8. Курбатов, В. «Кавказский пленник» и «Хаджи-Мурат»
Л.Н. Толстого / В. Курбатов // Литература в школе. – 1999. – № 7. –
С. 35 – 42.
9. Лазарева, М.А. Любовь и ненависть как единство полярных противоположностей (аксиологический аспект прозы Б. Лавренева) / М.А. Лазарева // Вестник Моск. ун-та. Серия 9: филология. –
2001. – № 5. – С. 86.
Лермонтов, М.Ю. Валерик / М.Ю. Лермонтов // Собр. соч:
10.
в 4 т. – М.: Изд-во «Правда», 1969. – Т. 1. Стихотворения. – С. 316 –
322.
11. Люсый, А. Кавказский текст как кавказский плен [Элек-
тронный ресурс] / А. Люсый. – Режим доступа:
http://www.russ.ru/layout/set/print/pole/Kavkazskij-tekst-kakkavkazskij-plen. – (Дата обращения: 19.08.2015).
12. Маканин, В.С. Собр. соч.: в 4 т. / В.С. Маканин. – М.:
«Материк», 2003.
Манаенкова, Е.Ф. Опыт анализа жизни «сердца» в южных
13.
поэмах А.С. Пушкина («Кавказский пленник», «Братья разбойники», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы») / Е.Ф. Манаенкова //
Изв. Волгогр. гос. пед. ун-та. Сер.: Филологические науки. – 2004. –
№ 3. – С. 88 – 96.
14. Модебадзе, И.И. Восприятие Кавказа русским романтическим сознанием: от истоков к современности / И.
Т.Г. Мегрелишвили // Литература в диалоге культур: материалы V
Международной конференции. – Ростов-на-Дону, 2007. – С. 146 –
150.
15. Мотыгин, С.Ю. Прямая линия?.. Эволюция прозы
В.С. Маканина: монография / С.Ю. Мотыгин. – Астрахань, 2001. –
116 с.
16. Ницше, Ф. По ту сторону добра и зла / Ф. Ницше // Сочинения: в 2 т. – М.: Мысль
17. Перевалова, С.В. «Особая география памяти» (Образ авто-
ра в русской прозе 1970–1980-х годов – В.П. Астафьев, В.Г. Распутин, В.С. Маканин): монография / С.В. Перевалова. – Волгоград:
Перемена, 1997. – 239 с.
18. Пушкин, А.С. Кавказ / А.С. Пушкин // Собр. соч.: в 10 Т.–
М.: Наука, 1964. – Т. 3. – 560 с.
, 1990. – Т. 2.– 649 с.
И Модебадзе,
195
19. Роднянская, И. Сюжеты тревоги. Маканин под знаком
«новой жестокости» / И. Роднянская // Новый мир. – 1997.– № 4. –
С. 202 – 212.
20. Русский язык: Энциклопедия. – М.: Сов. энциклопедия,
1979. – 432 с.
21. Семенова, С. Два полюса русского экзистенциального
сознания. Проза Георгия Иванова и Владимира Набокова-Сирина /
С. Семенова // Новый мир. – 1990. – № 9. – С. 183 – 205.
22. Толстой, Л.Н.
соч.: в 22 т. Повести и рассказы (1872–1886). – М.: Худож. лит.,
1982. – Т. 10. – С. 208.
23. Эпштейн, М.Н. «Природа, мир, тайник вселенной…».
Система пейзажных образов в русской поэзии / М.Н. Эпштейн. –
М.: Высш. шк., 1990. – 303 с.
3.3. ИЗУЧЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ВУЗЕ:
ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
(НА МАТЕРИАЛЕ РОМАНА
«КАК ТРУДНО ОТОРВАТЬСЯ ОТ ЗЕРКАЛ»)
В свете развивающихся новых представлений о личностной
ориентации обучения активизация учебной деятельности
обучающихся предстает как процесс индивидуального воздействия
средств активизации на формирование личности учащихся с целью
интенсификации их усилий для решения задач обучения,
воспитания и развития. Особое место в данном процессе отведено
гуманитарным дисциплинам, в частности урокам литературы,
позволяющим сформировать компетентных специалистов, которые
обладают не только профессиональными знаниями и навыками, но
и интеллектуальным, духовным потенциалом. Изучение
современной литературы имеет большое значение в воспитании
самостоятельной личности, обладающей нравственным
иммунитетом и эстетическим вкусом, способностью адекватно
воспринимать мир и верно ориентироваться в ситуации.
Кавказский пленник / Л.Н. Толстой // Собр.
И.Н. ПОЛЯНСКОЙ
196
Современная литература развивается в тесной связи с
мировой художественной традицией. Ее инновационный характер,
оригинальный спектр формальных приемов сочетаются с
приверженностью традиционным формам этики и эстетики
классической русской и мировой литературы и культуры, с
ориентацией на универсальные духовные ценности. На
современном этапе наблюдается творческое переосмысление
многих традиционных для русской литературы проблем
возрождение прерванных традиций, наследование принципов и
приемов художественного творчества писателей-классиков. Эти
особенности отмечаются и в творчестве И.Н. Полянской (1952–
2004), прозаика конца ХХ–начала ХХI столетий. Представление о
яркой художественной индивидуальности И.Н. Полянской,
укоренявшееся в сознании читателей и исследователей по мере
знакомства с ее малой прозой и
(1997), «Читающая вода» (1999), «Горизонт событий» (2002), «Как
трудно оторваться от зеркал» (2005), – и сегодня не подвергается
сомнению. Несмотря на непродолжительность творческой судьбы,
писательница сумела обрести свой собственный взгляд и голос в
современной литературе, обнаружив умение творчески
ассимилировать традиции русского реалистического письма и
приемы постмодернистской поэтики. Ускользающая от
формализации проза И.
книгой», где обнаруживается соседство слова с музыкой, кино,
фотографией и живописью; реалистически воссозданные,
психологически достоверные характеры «уживаются» с элементами
«языковой игры», подчиняясь творческой воле автора, не
допускающего хаотизации представлений о мире и человеке в нем.
Мир романа «Как трудно оторваться от зеркал» (2004)
основан на том же
первых произведений И.Н. Полянской (повесть «Предлагаемые
обстоятельства» и роман «Прохождение тени»). Здесь снова мощно
звучит музыка, но «акценты – смещены» (А. Латынина). От истории
своей семьи, включенной в контекст истории страны, воссозданной
в «Прохождении тени», через освоение темы истории советского
киноискусства в романе «Читающая вода
отечественной и мировой истории в «Горизонте событий»
биографическом материале, что лежит в основе
Н. Полянской оказывается «открытой
романами: «Прохождение тени»
», а от него – к
и тем,
197
И.Н. Полянская в своем «закатном» романе прослеживает процесс
становления и воспитания личности, жизненный опыт которой
вбирает в себя и опыт «частной» судьбы, и экзистенциальный опыт
народа, претерпевающего в ХХ столетии давление
«сверхпредельных» исторических нагрузок.
В романе «Как трудно оторваться от зеркал» прежде всего
«внутренняя жизнь одаренной девушки-подростка
предметом пристального внимания» [14, с. 30]. Рассказ об одном
годе юности с ее «легким дыханием» раскрывает характер главной
героини произведения Лиды Гарусовой, которая видит жизнь яснее
и ярче других.
Предчувствуя исход болезни, прикованная к постели,
И.Н. Полянская создает «едва ли не единственную вещь, которую
пронизывают потоки света» [14], ведь она пишет роман
любви. Внутренний мир Лиды Гарусовой становится главным
объектом пристального авторского внимания в произведении.
Чувство первой влюбленности «пробудили в Лиде зрение, слух,
наблюдательность, внимание к настроениям близких, сдержанную
осторожность <…>. Лида стала видеть родных точно в двойном
свете <…>. Так на одном полотне Питера Брейгеля все фигуры
отбрасывают тени вглубь картины,
свет падает с двух противоположных сторон» [15, с. 41].
Мотивы «прозрения», «зрячего сердца», «отбрасываемых
теней», которые мощно звучали в «Прохождении тени», вновь
«подсвечиваются» в последнем произведении автора, который
подводит итоги и творческие, и жизненные, словно подтверждая
сказанное ранее Н. Трубниковым: «Не бойся умереть, прожив.
Бойся умереть, не
<…>, прими смерть, пойми ее, потому что <…> только она
способна сообщить жизни ее истинную стоимость» [32, с. 34].
Судьба Н.Н. Трубникова, философа, «опередившего» свое время,
труды которого почти не издавались при жизни, перекликается с
судьбой И.Н. Полянской. Н.Н. Трубников в 1982 году,
что безнадежно болен, написал давно задуманную повесть «Зефи,
Светлое мое Божество, или После заседания (из записок
покойного)», подведя итоги и жизни, и творчеству. Итоги своей
жизни подводит и И.Н. Полянская, внимательно «всматриваясь» в
узнав жизни, не полюбив ее и не послужив ей
а деревья – к зрителю, будто
становится
о первой
зная о том,
198
свое последнее творение, словно в зеркало, стараясь найти в нем
отражение самого значительного в собственном прошлом,
«перебирает оттенки ощущений, отражений, <...> мельчайшие
движения души, текучие переливы сознания – все то, что
определяет сложный мир отдельного человека» [14, с. 31].
Рассмотрение событийных рядов в художественном мире
романа «Как трудно оторваться от зеркал» заставляет учесть
замечание
формально-содержательный центр художественного видения <...>.
Мир художественного видения есть мир организованный,
упорядоченный и завершенный <...> вокруг данного человека как
его ценностное окружение <...>» [3, с. 162–163]. События
повседневности в мире романа «Как трудно оторваться от зеркал»
способствуют выявлению ценностей, опорных для личности
главной героини. Выбор романного
процесса вполне оправдан: это жанр, «изображающий человека в
сложных формах жизненного процесса» [16, с. 889] и открывающий
возможность наиболее полно реализовать представления художника
о взаимоотношениях человека и мира. Можно согласиться с Н.
Рымарем, который утверждает, что «роман разрабатывает проблему
человека в его отношениях с самим собой и миром в
проблему личности в ее взаимоотношениях с обществом <...>» [28,
с. 60]. Аспект – «личность и мир» – придает последнему роману
И.Н. Полянской философский характер, приобретающий
«феноменологический оттенок» вследствие автобиографической
составляющей центрального образа и признания ценности его
индивидуального опыта, выявляющего «изначальные основы
познания, человеческого существования и культуры»
(Л.Ф. Ильичев). Повседневность с
взгляд, особенностями, в романе «Как трудно оторваться от зеркал»
увидена глазами будущего художника, способного уловить «свет
вечности в настоящей минуте» (М. Пришвин), осознать драматизм
соотношения жизни и творчества. В этом плане автору романа «Как
трудно оторваться от зеркал» особенно близка проза И.А. Бунина.
Ее последний роман
с лирической повестью «Митина любовь» (1924), и с
феноменологическим романом «Жизнь Арсеньева» (1930),
М.М. Бахтина о том, что «человек – организующий
жанра для изображения данного
целом как
ее неприметными, на первый
выявляет множество точек соприкосновения и
199
опубликованным в России в 1990-е годы. Прежде всего,
изображаемая через субъективное восприятие героя объективная
реальность обнаруживает своего рода «втянутость» во внутренний
мир личности и только в таком «исполнении» подтверждает свою
значимость. Как и в творчестве И.А. Бунина, в прозе
И.Н. Полянской детально исследуется внутреннее состояние
влюбленного человека, его
таящие в себе душевные муки. В «Зеркалах» наступившие сумерки
и разыгравшаяся непогода («Сумерки вокруг нее с каждой минутой
сгущались <…>. Дождь стучал по плоту, по воде, по тающим
льдинам» [23, с. 102]) обнаруживают перекличку с «Митиной
любовью», где эмоциональное состояние героя, переживающего
оглушительное разочарование в чувствах, соотносится с таким
природным
повсюду – и по крыше, и вокруг дома, и в саду» [7, с. 431]. Важно
обратить внимание на то, что в своем письме, содержащем отзыв на
«Митину любовь», любимый Полянской Рильке заметил: герой
Бунина «теряет способность ожидать течения событий и выхода из
невыносимого положения и
страданиями, в которые вступил и вовлечен был весь мир, должно
последовать что-то иное <…>, которое в силу своей инакости
должно было бы представляться более выносимым и переносимым»
[27, с. 248]. Вопреки этому Лида в мире романа И. Полянской
обретает веру в Бога и надеется на
и будущем. В «Зеркалах» предстает повседневность в двух
повествовательных планах: изображение быта и нравов наших
соотечественников в период «развитого социализма» и лирикофилософские размышления героини о «времени и о себе», в голосе
которой слышны и авторские интонации человека, оставляющего
этот мир. Рассматривая «Жизнь Арсеньева» как
«феноменологический
приходит к заключению: в таком типе романа вся структура
«крепится вязью памяти, созерцания и воображения по
ассоциативно-присоединительному типу повествования» [11,с.
137].Так и у И.Н. Полянской память героини отбирает то, что
можно определить как «ценности, не стираемые временем <…>,
первичные основы бытия <…>» [Там
явлением, как дождь: «И стало темнеть. Дождь шумел
роман» (Ю. Мальцев), Л.А. Колобаева
переживания, приносящие радость и
перестает верить в то, что за этими
его заступничество в настоящем
же, с. 138]. Потому образ
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]