Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Инновационная деятельность в образовательном пространстве. Школа - колледж - вуз. Коллективная монография
.pdf
Литература
1. Магд-Соэп, К. де. Юрий Трифонов и драма русской интелли-
генции / К. де Магд-Соеп. – Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 1997. – 240 с.
2. Маранцман, В.Г. Изучение биографии писателя в школе.
Методика преподавания литературы: Учеб. для студентов /
Р.Ф. Брандесов, Т.В. Зверс, М.Г. Качурин и др.; под ред. З.
2-е изд., дораб. – М.: Просвещение, 1985.– 368 с.
3. Оклянский, Ю. «Счастливые неудачники» Юрия
Трифонова (Короткая биографическая повесть) / Ю.М. Оклянский.
Биография и творчество. – М.: Сов. писатель, 1986. – С.152–223.
4. Сухих, И.Н. Пытка памятью (1978. «Старик» Ю. Трифонова) / И.Н. Сухих. Двадцать книг XX века. Эссе. – СПб.: Паритет,
2004. – С. 217–242.
5. Трифонов, Ю.
Ю.В. Трифонов. – М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, Изд-во ЭКСМОМАРКЕТ, 2000. – 608 с.
6. Трифонов, Ю.В. Собрание сочинений. В 4-х томах. /
Ю.В. Трифонов. – М.: Худож. лит., 1985. – Т.3.
7. Трифонов, Ю.В. Собрание сочинений. В 4-х томах. /
Трифонов. – М.: Худож. лит., 1985. – Т.4.
Ю.В.
3.2. УЧЕБНЫЙ ДИАЛОГ НА УРОКЕ ЛИТЕРАТУРЫ И
«ДИАЛОГИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ» ПЕРСОНАЖЕЙ
РАССКАЗА В.С. МАКАНИНА «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННЫЙ»
С ГЕРОЯМИ РУССКОЙ КЛАССИКИ
Наше современное общество и изменения, происходящие в нем,
обуславливают необходимость модернизации школьного образования
в направлении развития личности учащегося, раскрытия его внутреннего потенциала, формирования
Важнейшей педагогической задачей является обращение учителя к ученику как субъекту учебной деятельности, как к личности,
стремящейся к самоопределению и самореализации. Эта задача определяет приоритет, стратегию и основные направления разработки
методов обучения, помогающих учащимся не только ориентиро-
В. Дом на набережной: Роман, дневники /
активной жизненной позиции.
Я. Рез.–
181
ваться в сложном мире, но и владеть методами самостоятельного
извлечения новых знаний.
Вследствие этого в школах разворачиваются различные эксперименты, апробирующие инновационные модели обучения. Важным результатом этих изменений в понимании учебного процесса
является использование диалога в педагогической деятельности.
Диалог пронизывает весь процесс обучения, с ним неразрывно связаны количественные
составляющей ученической деятельности. Появляется личностная
направленность ученика в учебном диалоге, а это, в свою очередь,
требует изменения методов диалогического взаимодействия, дидактической разработки ситуации «ученик-учитель», в которой учебный диалог превращается из метода передачи учебной информации
в метод ее самостоятельного добывания, с помощью которого уче-
усиливал бы свои познавательные возможности и творческие
ник
способности.
Диалог в обучении, или учебный диалог, – своеобразная форма общения. Это взаимодействие между людьми в условиях учебной ситуации, осуществляющееся в форме речи, в ходе которого
происходит информационный обмен между партнерами и регулируются отношения между ними. М.М. Бахтин утверждал: «Жизнь
по природе своей диалогична…жить – значит…вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться…». По мнению М.М. Бахтина,
истина не рождается и не находится в голове отдельного человека,
она рождается между людьми, совместно открывающими истину, в
процессе их диалогического общения.
Технология учебного диалога может быть с успехом
применена на уроках литературы, посвященных изучению
современной литературы, зачастую вступающей в «диалогические
отношения» с русской классикой. Рассмотрим специфику
литературоведческого анализа текста на примере рассказа
В.С. Маканина «Кавказский пленный».
Творчеству Маканина конца XX века свойственно усиление
экзистенциального взгляда на жизнь, вызванное происходящими
переменами, что не препятствует, а, наоборот, усиливает его
стремление к диалогу со своими предшественниками и
современниками. Исследователи склонны утверждать: в литературе
и качественные изменения творческой
182
этого периода «сильно поднялся экзистенциальный градус тихого и
громкого отчаяния, апокалиптической безнадежности, обострилось
ощущение безопорного, обезбоженного бытия, расползающегося,
как трухлявая ткань, сползающего в пустоту и ничто» [21, с. 204].
Однако В.С. Маканин пытается найти пути выхода из кризиса, в
этом ему помогает обращение к русской классике, помогающей
определить нравственные константы человеческого
спасительные и для современного общества. Проблемы
самоопределения, «самостоянья человека», его нравственного
выбора, вечные для отечественной литературы, продолжают
оставаться приоритетными и в творчестве Маканина рубежа веков.
Вот почему «сквозная» проблематика создает ощущение единства
творчества прозаика и в «переломное» время: заявленная в
эссеистике проблема свободы личности (нераздельно связанной с
чувством ответственности) в
«Кавказский пленный» (1995) не просто продолжена, а рассмотрена
писателем с учетом опыта классики, где Кавказ – «эмблема»
свободы. По мнению М. Амусина, в «Кавказском пленном»
соединились все сильные стороны писателя. Четкость деталей и
линий в изображении вековечной, повторяющейся ситуации: солдат
в горах, Россия на Кавказе, сочетание обыденности,
пограничности» и абсурда. Красота, любовь, смерть, грязь, …
«
«экзистенциальная картина, помещенная в рамку горного пейзажа и
в координаты «вечного возвращения» [1, с. 203]. В идее вечного
возвращения можно видеть связь с философией Ф. Ницше,
обращением к которой были отмечены антиутопические
произведения Маканина 1990-х: «Эту жизнь, как ты ее теперь
живешь и жил, должен
бесчисленное количество раз» [16, с. 660]. Однако в большей
степени «Кавказский пленный» связан со всем «кавказским
наследством» русской классики, «продолжающей жить и
обновляться в современности» (М.М. Бахтин). Название рассказа
Маканина напоминает сегодняшним читателям о том, что «Кавказ
всегда неудержимо притягивал к себе «русский Парнас» [14, с
первые упоминания о нем можно встретить в стихотворениях
М.В. Ломоносова «Ода на рождение Ивана Антоновича» (1741),
Г.Р. Державина «Ода на возвращение графа Зубова из Персии»
постоталитарном обществе в рассказе
будешь ты прожить еще раз и еще
бытия,
. 148],
183
(1797), В.А. Жуковского «Послание к Воейкову» (1814) и др. По-
настоящему «открыл» Кавказ для русской литературы
А.С. Пушкин, именно для него Кавказ «стал колыбелию его
поэзии» (В.Г. Белинский). Романтическая поэма А. Пушкина
«Кавказский пленник» (1822) произвела на современников сильное
впечатление и вызвала множество подражаний. А в «Кавказском
пленнике» (1828) М.
в новом романтическом варианте, отличающемся от
романтического сюжета А.С. Пушкина, в центре которого «человек
«сердца», живущий страстями, бурными эмоциями, острыми
переживаниями» [13, с. 88]. В произведениях Лермонтова
«кавказский текст» развивается скорее «в гражданскопублицистическом аспекте, с оценкой политического статуса края,
расстающегося со своей вольностью» [11]
Постепенно в русской классике происходит деромантизация
кавказского мира, и закладываются основы реалистического
понимания «кавказской фабулы». Более отчетливо эта линия
проявилась в реалистической прозе: Л.Н. Толстой в своих
произведениях сознательно уходит от традиционной
романтизации кавказских событий. «Это новый виток поиска
свободы и жизненного идеала. И вновь этот идеал был помещен
дикие ущелья Кавказа, равнодушного к терзаниям и поиску
русской интеллигенции» [5, с. 38]. Рассказ Маканина, созданный в
контексте литературной традиции XIX века и восходящий как к
романтическому пушкинско-лермонтовскому фабульному «ядру»,
так и к реалистической прозе Л.Н. Толстого, к его изображению
кавказской войны, яркое тому свидетельство. Однако в
«современном Кавказском тексте
заново. <…> Он больше не влечет как место свободы, а пугает,
наводит ужас как место возрожденного массового рабства. Теперь
это место нового и бескомпромиссного столкновения цивилизаций
и новых попыток «замирения» [5]. Обращает на себя внимание то,
что в рассказе Маканина, содержащем такой «пугающий оттенок»,
отсутствуют указания на конкретные время и
только, что события происходят осенью, в ограниченном «залитом
солнцем пространстве» незнакомой местности: «Из горной
теснины выпрыгнул вдруг ручей. Еще больше насторожила обоих
Ю. Лермонтова кавказская фабула воплощается
.
в
образ Кавказа переписывается
место действия, ясно
184
открытая поляна, окрашенная солнцем до ослепляющей желтизны.
Рубахин шел первым, более опытный. Особняком стояли над
травой гордые южные деревья. Но более всего волновала
равнинную душу эта высокая трава, дышавшая под несильным
ветром» (IV, 350). Конечно, в этом описании слышны и отголоски
романтических пейзажей классиков, открывавших Кавказ.
Поэтому поначалу создается впечатление, что у
лирическое с первых страниц «берет верх» над эпическим. Однако
натуралистическое описание убитого ефрейтора Бояркова:
«Впалые щеки. Лицо без единой царапины. Стреляли в упор; но
пули не успели разойтись и ударили в грудь кучно» (IV, 350) –
полностью разрушает «романтически-идиллическую» картину,
открывающую повествование, вот почему сочетание
антиномичных по своей сути явлений (жизнь –
Маканина заставляет вспомнить не только романтические
произведения классиков, но и пушкинское «Путешествие в
Арзрум во время похода 1829 года» (1835), где рядом с
экзотической красотой местности соседствует «пугающая
реальность»: «Черкесы нас ненавидят. Они час от часу далее
углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги» [18, с. 647].
Скорее всего, ощущение тревоги
массивов, передано В. Маканиным с «оглядкой» именно на
«грозный Кавказ» Пушкина и Лермонтова. Это подчеркивает и
неоднократно повторяемое в тексте рассказа слово «место»:
«красивое место выбрал себе Боярков на погибель, замечательное
место: залитый солнцем рыжий бугор с двумя цепкими кустами на
северном склоне…» (IV, 352). Данный фрагмент формирует
рода интертекстуальный «сигнал», отсылающий читателей к
М.Ю. Лермонтову, который воевал на Кавказе и воевал «жестко»,
но оставил потомкам такое «завещание»: «…Я думал: / жалкий
человек. // Чего он хочет!...небо ясно, / Под небом места много
всем, / Но беспрестанно и напрасно / Один враждует он – зачем?»
[10, с. 319]. Наследуя духовный опыт русской классической
литературы, В.С. Маканин убеждает своих современников, что
подлинная сила человека не в мускулах и автоматах, а в высоком
строе души, вот почему авторские симпатии не вызывает ни одна из
«вечно» враждующих сторон. Но пока красота (или хотя бы память
, исходящее от горных
смерть) в рассказе
Маканина
своего
185
о ней) еще затрагивает сердца людей, живущих в обезбоженном
мире, в художнике сохраняется надежда на спасение человечества.
С надеждой на «спасение» русский солдат Рубахин
обращается к природе чужого (чуждого) мира, окружающего его,
внимая голосу вечной красоты, он пытается понять «залежащуюся в
глубине сознания мысль»: «И что здесь такого особенного?
Горы?...<…>» (IV, 374).
словно «проговаривается»: «…Уже который век!...». Этот
ретроспективный «скачок» во времени придает словам
центрального персонажа особую глубину и максимально
приближает к пониманию авторского замысла, а фраза «который
век» – топографическому различию между русскими равнинами и
кавказскими горами в рассказе В. Маканина «интертекстуальную»
нагрузку, связанную с творчеством Толстого: «Сначала
удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше
вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи
вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу
начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты
все, что только он видел, <…> получало для
величавый характер гор» [22, с. 162]. В. Маканин, вслед за
классиками, размышляет в рассказе и о возможности очищающего
влияния первозданной природы. Эта проблема волновала в свое
время и Л.Н. Толстого: «Неужели тесно жить людям на этом
прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом?
Неужели может среди этой обаятельной природы
душе человека чувство злобы, мщения или страсти истребления
себе подобных? Все недоброе в сердце человека должно бы,
кажется, исчезнуть в прикосновении с природой – этим
непосредственнейшим выражением красоты и добра» [22, с. 388–
389]. Наследуя духовный и исторический опыт своих
предшественников, В. Маканин доверяет пейзажу стать
выразителем своих взглядов. Финальные строки рассказа
«кричат» о духовной несостоятельности человека нового времени, в
них – «мысль о несовершенстве мироустройства, о том, что люди
достойны лучшей участи, чем та, которую они сами уготовили,
позволяя втягивать себя в распри и войны, свойственна
современной литературе» [17, с. 22] и кино. В фильме А. Учителя
И в продолжении лермонтовских строк
горы только
него новый, строго
удержаться в
буквально
186
«Пленный» (2008), снятом по произведению Маканина, бывшего
консультантом на съемках, она является основной, что мастерски
подчеркивается кинематографическими средствами. Фильм
заканчивается панорамой, кажется, бесконечных горных пейзажей –
война все-таки сделала Рубахина своим «вечным» пленным, а
красоте этого не удалось. Апокалиптические черты мира в рассказе
«Кавказский пленный» и его экранизации налицо: XX век –
войн – научил человека верить прежде всего в свою физическую
силу. Маканин верит в действенную силу добра как главной
ценности искусства, пережившего не одно столетие.
Имея в виду, что «заглавие – это компрессированное,
нераскрытое содержание текста. Его можно метафорически
изобразить в виде закрученной пружины, раскрывающей свои
возможности в процессе развертывания» [3, с. 133], стоит
внимание на то, что название «Кавказский пленный» не только
«собирает» различные значения понятий, рассеянных в тексте, но и
отсылает к другим произведениям, круг которых постоянно
расширяется, вызывая в читательском сознании память об
этическом потенциале русской гуманистической литературы и его
востребованности в современном мире. Следует отметить, что
субстантивированное прилагательное «пленный
состав заглавия имеет детерминированное лексическое значение,
«которое как бы обусловлено значениями других слов, поскольку
они представляют их стилистические или экспрессивные варианты»
[20, с. 89]. В данном случае значение слова «пленный» обусловлено
значением слова «пленник» и является его вариантом, различия в
оттенках значений помогают автору выразить мысль о том, что
персонажи переживают состояние плена, фактически не находясь в
нем. Важно отметить, что название организует прием
несочетаемости, оксюморон: эпитет «кавказский», традиционно
являя собой символ свободы, находится в противоречии со словом
«пленный». Кроме того, прилагательное «пленный» ассоциативно
соотносится с «военнопленными» и является отличительной
приметой скорее века XX, века жестоких мировых войн: «А
как мельница, / Молох – живоглот. / Вряд ли пленным верится: /
Праздник наш придет» (А. Максименко «Лето сорок первого»).
», входящее в
обратить
век
его
война –
187
Современное лексическое значение слова «пленный» –
взятый в плен, находящийся в плену. «Пленник» – тот, кто пленён
кем-чем-либо. В рассказе Маканина фактически пленён молодой
кавказец, но и русский солдат условно пленён красотой гор:
«который год бередит ему сердце их величавость, немая
торжественность» (IV, 374). Если романтические герои Пушкина и
Лермонтова становились «пленниками
обрести желанную свободу духа, то Жилин в «Кавказском
пленнике» Толстого попадает в плен по законам военного времени:
«На Кавказе тогда война была. По дорогам ни днем, ни ночью не
было проезда. Чуть кто из русских отъедет или отойдет от крепости,
татары или убьют, или уведут в
Жилин – противник, по обычаям горцев, его можно взять в плен и
получить за него выкуп. У В.С. Маканина присутствует и элемент
случайности, напоминающий о произведениях романтиков, и мотив
выкупа, точнее обмена (русским, запертым в ущелье, откроют
дорогу в обмен на пленного чеченца): связанный с
линией в русской классике, он и становится сюжетообразующим.
Конечно, законы балладного жанра, угадываемые в тексте
современного рассказа, диктуют необходимость «исключительной
ситуации». У Маканина это плен, однако, не в привычной для
русской литературы версии: «Родные наши Жилин и Костылин, в
чеченском вновь воскресшие плену» (Ю. Ряшенцев); пленным
оказывается кавказский юноша: «лет
Правильные черты, нежная кожа <…> длинные, до плеч, темные
волосы почти сходятся в овал» (IV, 360). По-новому
интерпретируется Маканиным сам мотив плена, который
становится символом тотальной несвободы, категорией самого
бытия, несмотря на то, что действие разворачивается в
постсоветское время, когда «кружило головы» (В.С. Маканин)
слово «свобода». Размышления Алибека, одного
рассказа, только подтверждают скрытую авторскую мысль об
иллюзии свободы в несвободной стране: « – Шутишь, Петрович», –
говорит он Гурову, – «Какой я пленный… Это ты здесь пленный! –
Смеясь, он показывает на Рубахина, с рвением катящего тачку; – он
пленный. Ты пленный. И вообще каждый твой солдат – пленный!»
(IV, 354). Вид солдата с тачкой напоминает
горы» [22, с. 119]. В этой ситуации
» по воле случая, пытаясь
реалистической
шестнадцати-семнадцати.
из персонажей
о «лагерной» прозе ХХ
188
века, например, о пленных лагерниках из киносценария А.
Солженицына «Знают истину танки!» (1959), которые «тачки катят
вереницей, железные тачки. «Машина ОСО» – две ручки, одно
колесо… грохот тачек, повизгивание колес». Гуров и Алибеков –
старые знакомые, когда-то, в далекое советское время, были
друзьями, а сегодня война разделила их на два лагеря: «Алибеков
прибыл за оружием, а Гурову, его офицерам и солдатам, позарез
нужен провиант, прокорм» (IV, 352). И непонятно, кто у кого в
плену, что на что меняют в «базарные» времена.
Экстремальная ситуация плена у Маканина подчеркивает
сложность понятия: «свобода личности». Сбросив с себя «оковы»
тотальной несвободы, наши соотечественники, по мнению
художника, постепенно начинают формировать
внутреннюю, заново определяя для себя необходимые для жизни
понятия: «мир», «любовь», «долг»: «Освободить кому-то хотя бы
только кисти рук и хотя бы только на время пути – приятно. Редкая
минута» (IV, 365). Может, потому, что такая минута – редкость, а
горькие минуты складываются в века, Рубахин и не готов бросить
все «и
«очеловечиванию» освобожденного человека только начинается.
Потому и в пленении юного кавказца нет военной необходимости, и
в гибели его нет намека на «балладную» героику: «Рубахин завел
руку назад и осторожно коснулся тела пленного. Рубахин тронул
шею. Ощупью перешел на его лицо и,
пальцы и ладонь на красивые губы…» (IV, 370) – «красота не
успела спасти», с долей горькой иронии отмечает автор.
словесности, беря на вооружение прием «говорящей фамилии» и
прием «антитезы», характеризующие «Кавказского пленника»
Л.Н. Толстого, В.С. Маканин в начале своего рассказа подчеркивает
«разность» персонажей, выдвинутых
повествования: Рубахин и Вовка-стрелок. Стоит напомнить: Жилин
в «Кавказском пленнике» Л.Толстого – натура цельная, сильная, да
и нрав его под стать фамилии. Он крепкий, стойкий, жилистый. В
нем гармонично сочетаются качества солдата, воина: смелость,
мужество, чувство товарищества («А Жилин хоть не велик ростом,
а удал был. Выхватил
навсегда уехать домой, в степь за Доном»: путь к
мягко коснувшись, положил
Наследуя реалистические традиции отечественной
на первый план
шашку, пустил лошадь прямо на красного
свободу
189
татарина, думает: «Либо лошадью сомну, либо срублю шашкой»
[22, с. 119]) с милосердием, добротой, жизнелюбием, любовью к
близким: «Где, – думает, – матери столько денег взять, за меня
заплатить. И то она тем больше жила, что я посылал ей. Если ей
пятьсот рублей собрать, надо разориться вконец, бог даст и сам
выберусь» [22, с. 122]. Приведенные
толстовский герой имеет устойчивые жизненные принципы и
нравственные ориентиры. Костылин же робкий, трусливый,
«смирный; он написал письмо домой, пять тысяч монет пришлют»
[22, с. 126]. Здесь очевидно присутствие персонажной антитезы, а
это «одна из доминант толстовского стиля, она выдерживается до
конца, несмотря на «текучесть» многих характеров» (В.Е.
По словам А.М. Буланова, «мировоззренческое отношение к
наличной действительности в ее социальных, политических,
нравственных конфликтах не может не выражаться в
произведении» [2, с. 11]. Вот и Маканин, «сверхчувствительный к
атмосфере текущего момента» [6, с. 161], «опираясь на литературу,
обобщил ситуацию до того, как ее по-новому конкретизировала
злосчастная чеченская компания» [19, с. 211]. «Моделирование»
вымышленной
непреходящем значении «уроков» русских классиков, «внимательно
изучивших пропасть между культурами, обреченными на соседство,
и способы ее преодоления» (А. Латынина). «Интертекстуальные
сигналы» в «Кавказском пленном» призваны не развлекать
читателей постмодернистскими «кроссвордами», а задуматься над
тем, что забвение прошлого может привести общество
«потребляющее» к снижению нравственных
заложенных в русской классике.
Так что сквозь призму «придуманной» войны, неизбежно
обострившей все общественные и личные проблемы, писатель
пробует выявить тенденции общественного развития и
«наболевшие» проблемы. Его рассказ свидетельствует о смещении
нравственных ориентиров в традиционной системе ценностей, что
сказалось на изменении представлений современников о красоте.
«Маканинский рассказ
поклонения» женщине. «Носителями» красоты в произведении
становятся материальные объекты: «изящный заварочный чайник»,
войны помогает писателю высказать мысль о
свидетельствует о затухании <…> традиции
цитаты доказывают, что
Хализев).
ценностей, генетически
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]