Диалектическое мышление. Монография

этом варианте сказки также представлена схема опосредствования: зара­нее даются противоположности, нужно найти способ их опосредствова­ния. Девушка также «накинула на себя рыбачью сеть и верхом на овце поехала к королю во дворец. Приехав во дворец, она так остановила ов­цу, что та только наполовину переступила порог королевской залы». При этом она объяснила: «Видите, я не одета и не скажешь, что и разде­та…, а моя овца стоит ни внутри, ни снаружи вашей залы». Здесь для нас интерес представляет то, как были опосредствованы противополож­ности «внутри – снаружи». В сказке предлагается опосредствование, представляющее собой границу, разделяющую то, что находится внутри, от того, что находится снаружи. Эта граница – порог. Девушка остано­вилась на пороге, т.е. она была и внутри и снаружи. Это весьма диалек­тическое опосредствование. Г.В.Ф.Гегель писал: «Различение одного нечто от другого сначала заключается в границе, как середине между ними, в которой они и суть и не суть» (1971, с.152). Таким образом, де­вушка из сказки действовала прямо по Гегелю. Интерес представляет то, что сказка именно была построена как иллюстрация схемы опосредство­вания. Анализ этого сюжета показывает не только то, что он отражает диалектическое опосредствование и его моделирует, но и то, что этот сюжет закономерен. Он встречается в сказках различных народов, отра­жает тем самым существенный момент диалектического мышления, за­ключающийся в стратегии опосредствования.

Опосредствование встречается в самых различных вариантах. На­пример, можно проследить опосредствование в персидской сказке «Спор благородных». Один человек продал другому дом. Покупатель нашел в нем клад. Он решил отдать сокровища бывшему владельцу до­ма, но тот отказался, говоря, что дом ему не принадлежит, значит, не принадлежат и сокровища. Возникла противоречивая ситуация: один хочет отдать клад, другой – не хочет брать. Их рассудил царь. «Царь спросил продавца:

– А у тебя какого пола ребенок? – спросил царь покупателя.

– Дочь, – ответил тот.

Своеобразие этой сказки заключается в моделировании схемы опо­средствования.

Сравним характеристику мифа, данную К.Леви-Строссом и харак­теристику подхода Г.В.Ф.Гегеля, представленную одним из специали­стов по диалектической логике, советским философом З.М. Оруджевым: «В структуре противоречий, по Гегелю, всегда следует искать третий элемент, опосредствующий противоположности. Он всегда конкретен и в зависимости от характера противоположностей играет различную роль. Но во всех случаях третий элемент в структуре вещей смягчает, нейтрализует противоположности, и в этом заключается разрешение лю­бого противоречия» (1979, с.86).

Таким образом, можно отметить, что опосредствование как диа­лектическая стратегия преобразования ситуации закономерно пред­ставлена в сказках. При этом сами сказки выступают как дидактические модели, направленные на ознакомление с диалектическими преобразо­ваниями.

В африканской сказке «Зять» двое претендуют на невесту. Им дается за­дание: поймать живого оленя. Они отправляются в погоню. Один из них на полпути отказывается от задания, а второй выполняет его. Но зятем выбирают не победителя, а того, кто отказался выполнить задание. Ста­рейшины, отказав победителю, проанализировали его победу на основе стратегии превращения. Оказывается, что человек, способный поймать живого оленя, ужасен: «Если он захочет кого-то убить, его ничем не ос­тановишь, пока он не исполнит своего желания. Он не обратит внимания ни на упреки, ни на советы. Если мы отдадим ему нашу дочь, и она что­нибудь сделает не так, он станет ее бить, не слушая ничьей мольбы. Мы не хотим его в зятья». Оригинальность подхода, представленного в сказ­ке, заключается в превращении, т.е. в анализе тех способностей, которые традиционно выступают как достоинства, с противоположной позиции, т.е. с позиции их недостатков, а это и есть стратегия превращения. Не­достатки же побежденного были проанализированы как достоинства.

Известна легенда о суде Соломона, в которой также представлена стратегия превращения при анализе ситуации. Каждая из двух женщин утверждала, что родившийся младенец – ее сын. Соломон предложил рассечь дитя на две половины и поделить между спорящими. Одна из женщин отказалась от своей половины, предпочла отдать ребенка со­пернице. Она и была признана матерью. Это решение основано не дей­ствии превращения. Отказ от ребенка и был рассмотрен как показатель того, что это ее сын. В споре победила не та женщина, которая сильнее хотела обладать ребенком, а та, которая отказалась от обладания.

Добро же, вода! Пошлю не тя бурю. Буря пошла воду гнать, Вода пошла огонь лить, Огонь пошел камень палить, Камень пошел топор ту­пить, Топор пошел дубье рубить, Дубье пошло людей бить, Люди пошли медведь стрелять, Медведь пошел волков драть, Волки пошли козу гнать:

Советские психологи, исследующие проблему соотношения логики и психологии в мышлении, отмечают возможность протекания мыслитель­ного процесса в рамках логических структур. Однако при этом подчерки­вается несводимость психического процесса мышления к законам, описы­ваемым формальной логикой. Особый интерес представляет точка зрения А.В.Брушлинского, согласно которой дизъюнктивные компоненты мыш­ления находятся в единстве с недизъюнктивными. Тем самым допускается как зависимость логического уровня живого процесса мышления от психо­логического, так и обратное влияние логических структур на психологиче­ский процесс мышления. Особенно заметным это влияние становится при рассмотрении логических структур в качестве средств мышления. Мышле­ние нельзя сводить к применению средств, но, видимо, нельзя и игнори­ровать их роль в мыслительной деятельности. Как было показано в иссле­дованиях В.В.Давыдова и сотрудников, такие средства как эмпирические и теоретические обобщения могут выступать в качестве системообразующе­го компонента процесса мышления и влиять на вычерпывание предметно­го содержания, определяющего в конечном итоге преобразование про­блемной ситуации, изменение смысловой стороны ситуации, обусловлен-

ное своеобразием применяемых логических структур, что представляет чисто психологическую характеристику мыслительной деятельности. Та­ким образом, появляются достаточные основания для предположения о различиях в мыслительной деятельности субъекта в зависимости от его ориентации на формальную или диалектическую логику. Другими слова­ми, появляется возможность постановки проблемы диалектического мыш­ления как самостоятельной формы умственной деятельности субъекта.

В данном контексте проблема различения диалектической и фор­мальной логики приобрела для нашего исследования принципиальное зна­чение. Анализ философской литературы позволил выделить две крайние точки зрения. Согласно одной из них формальная логика понимается как логика общих логических форм «независимо от их конкретного содержа­ния», в то время как диалектическая логика «не может отвлечься от кон­кретного содержания понятий». Эту позицию с большей или меньшей вы­раженностью занимают многие советские философы (Б.М.Кедров, Э.В.Ильенков, П.В.Копнин). Однако она ведет к расщеплению диалектиче­ского мышления на две формы: стихийную и научную или теоретическую. Интерпретация диалектической логики как логики содержательной застав­ляет допустить, что существует другая (стихийная) диалектика, которую применяет субъект, не владеющий философскими категориями диалекти­ки, когда занимается, например, научным творчеством. В противном слу­чае сфера применения диалектической логики как метода познания истины оказывается существенно ограниченной. Применительно к проблеме раз­вития диалектического мышления у дошкольников рассматриваемая точка зрения представляется мало перспективной. В силу того, что господ­ствующей формой мышления у детей дошкольного возраста по современ­ным данным является мышление образное, говорить о мышлении в поня­тиях, а тем более в философских категориях нецелесообразно. Даже если сделать предположение, что дошкольники являются стихийными диалек­тиками, все равно придется уточнять понимание стихийной диалектики. В этом случае стихийная диалектика опять будет распадаться на две: диалек­тику взрослых и диалектику детей, которая должна сливаться с образным мышлением в силу тождественности содержания образного мышления ре­бенка и его диалектического мышления. Не случайно Ж.Пиаже (1981) раз­личал высшую диалектику, характеризующую движение мышления клас­сической диалектической формулой: тезис - антитезис - синтез, и низшую. Под низшей диалектикой он понимал процесс развития логических (фор­мальных) структур, заключающийся в синтезе структур, которые раньше существовали изолированно, в более сложную систему, повышающую возможности входящих в нее подструктур. Такое понимание не может быть признано удовлетворительным именно с точки зрения диалектиче­ского мышления как самостоятельной формы умственной деятельности ребенка в силу того, что оно ведет к отождествлению диалектичности про-

цесса развития мышления с процессом диалектического мышления. По­нятно, что это есть два разных процесса, подчиняющихся законам диалек­тики. Но на уровне содержательного анализа диалектической логики их разведение оказывается затрудненным. Поэтому, чтобы понять специфику диалектического мышления именно как особой формы мыслительной дея­тельности человека, перед нами встала задача поиска собственно диалек­тических форм и структур, отличных от тех, которые применяются в фор­мальной логике. Мы полагали, что такие структуры можно обнаружить в ходе анализа трансформации объектов и явлений. Большинство исследова­телей диалектики подчеркивали, что существуют универсальные законы диалектических преобразований (или законы диалектики), которым под­чиняются и природа, и общество, и мышление. Следовательно, если при­держиваться этого тезиса, нужно признать и обусловленную этими зако­нами структурную общность диалектических трансформаций объектов. Любое движение не исчерпывается данными структурами, но в нем долж­ны существовать общие структурные фрагменты. Говоря о структурных трансформациях, мы имеем в виду существование инвариантных схем преобразований, с помощью которых можно описать изменения реальных объектов. Но здесь мы столкнулись с трудностью. Она заключается в том, что в случае диалектических преобразований сам объект не может высту­пать как исходная инварианта в силу того, что он изменяется. Поэтому возникла задача поиска инвариантных единиц описания конкретного объ­екта, которые бы отражали и качественные преобразования объекта и не зависели от конкретных качественных особенностей объекта. Мы выбрали в качестве таких единиц отношения противоположности.

Следующий этап нашей работы заключался в том, чтобы с учетом разработанного понимания диалектической логики подойти к проблеме диалектического мышления. Мы стали понимать под диалектическим мышлением такое, которое ориентировано на отношения противополож­ности. Более того, мы предположили, что существенным моментом, осно­вой механизма диалектического мышления является оперирование отно­шениями противоположности. Причем, сами противоположности высту­пают в качестве средств диалектического мышления. Выделив противопо­ложности в качестве единиц диалектического мышления, мы решили про­блему разграничения формальной и содержательной стороны диалектиче­ского мышления. Это не означает, что диалектическое мышление бессо­держательно и сводится только к оперированию противоположностями. Последнее представляет его отличительный признак. Намеченный подход сделал возможным поиск и идентификацию инвариантных стратегий диа­лектических преобразований. По аналогии со структурными трансформа­циями были выделены стратегии, названные диалектическими умствен­ными действиями, на том основании, что каждая стратегия имеет свою на­правленность и ей можно поставить в соответствие определенную инвари-