Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Я и Другой концепция позитивной онтологии в феноменологии языка
.pdf
Глава 1
ИСТОРИЯ ОДНОЙ КОНЦЕПЦИИ:
ПОЗИТИВНАЯ ОНТОЛОГИЯ ДРУГОГО
В ФЕНОМЕНОЛОГИИ ЯЗЫКА
1.1. К постановке проблемы
Феноменология по праву считается одной из ведущих стратегий неклассической философии, как благодаря широкой области тематических преломлений и междисциплинарных пересечений, так и в силу актуализации
значимых для неклассической философии проблем. Она отражает самые
острые социальные ситуации и несет в себе потенциал продуктивных ответов на экзистенциальные вызовы современности. В силу этого библиография, посвященная разным аспектам феноменологической стратегии современной философии, включает в себя чрезвычайно широкий корпус текстов, и их количество неуклонно растет.
Возникновение наиболее значимых тематических ответвлений феноменологической философии, которые затем развились в отдельные направления, было предопределено содержательным и методологическим потенциалом изначальной феноменологической программы, что подтверждается
как обращением к корпусу первоисточников «родоначальников» феноменологии, т. е. к текстам Э. Гуссерля как основателя феноменологического
движения и его ближайших учеников и последователей, так и к посвященным анализу этих трудов критическим работам [4, 22, 29, 32, 36, 82, 83, 195,
249, 263, 295, 322, 333, 356, 358, 363, 364]. Перманентная работа с архивами основоположника феноменологии в Лёвене (Бельгия), а также Кёльне
и Фрайбурге (Германия), Дюкене и Нью-Йорке (США), Париже (Франция)
позволяет ввести в научный обиход ранее неопубликованные тексты, прежде всего – посредством издания классической серии «Husserliana» в Лёвенском католическом университете [282], что, в свою очередь, влечет за собой новые публикации переводов и посвященных им критических работ,
направленных на инкорпорирование идей позднего Э. Гуссерля в современный философский процесс. Помимо широко известной серии «Phaenomenologica» [224], выходят энциклопедические издания, антологии и ридеры, вводящие в научный и академический оборот новые историко-философские и тематические сюжеты [107, 175, 177, 205, 293]. Этот процесс
не только расширяет историко-философское знание о собственной концепции
Э. Гуссерля, но и позволяет лучше понять логику возникновения и разви-
11
тия тематических ответвлений, т. е. отдельных направлений современной
феноменологической философии, в ряду которых находится и феноменоло-
гия языка.
Новейшие историко-философские исследования становления феноменологии как одной из ведущих стратегий современной философии доказывают, что в тематическое расширение феноменологических горизонтов
внесли свой вклад также ученики и последователи Э. Гуссерля. Помимо
таких немецких философов, как Х.-Г. Гадамер, Л. Ландгребе, О. Финк, М. Хайдеггер, М. Шелер, следует указать на значимость французских мыслителей в этом процессе. Морис Мерло-Понти, прослушавший в Сорбонне
«Парижские лекции» Э. Гуссерля и приглашенный впоследствии в качестве
консультанта гуссерлевского архива, сыграл огромную роль в популяризации
и развитии феноменологии на французской почве. Как отмечает Х. Шпигельберг, М. Мерло-Понти был автором первой французской систематической работы, которая содержала слово «феноменология» в своем основном
названии [217, с. 170]. Заметную роль в раз витии феноменологии сыграл
Эммануэль Левинас, посещавший лекции Э. Гуссерля и семинары М. Хайдеггера. Жан-Поль Сартр под влиянием прочитанного им в лагере для военнопленных хайдеггеровского «Бытия и времени» издает собственную
программную работу под заглавием «Бытие и ничто. Опыт феноменологической философии». В свою очередь, в русской философии в качестве
непосредственного последователя Э. Гуссерля необходимо назвать Густава Шпета, защитившего под его руководством докторскую диссертацию;
в силу драматических судеб русской философии первой половины ХХ в.,
историко-философская работа по инкорпорированию наследия Г. Г. Шпета
в общую линию развития мировой философии еще находится в процессе
реализации. Поскольку судьбы феноменологии очень тесно переплетены
с европейской культурной традицией и социокультурной ситуацией последних столетий, особый вклад в понимание логики развития феноменологической философии в целом и феноменологии языка в частности вносит
и детальное изучение личностных, институциональных и культурных связей, представленных в переписке, дневниковых записях, мемуарах и т. д.,
что является важной частью современных историко-философских штудий
[1, 4, 36, 46, 47, 77, 84, 163, 176, 187, 193, 205, 217, 220, 236, 237, 247, 250, 261,
268, 289, 327, 335, 342, 355].
Отдельно следует подчеркнуть, что значимое количество текстов, проясняющих логику и динамику развития феноменологической стратегии,
принадлежат перу таких современных мыслителей, которые могут быть
названы не только исследователями, но и представителями феноменологической философии, внесшими свой вклад в развитие отдельных тематических направлений. Так, к самым значимым фигурам, чье творчество уже
12
стало неотъемлемой частью феноменологической философии, несомненно,
можно отнести Бернхарда Вальденфельса, Микеля Дюфрена, Дэна Захави,
Романа Ингардена, Марка Ришира, Клода Романо и др. [39–41, 87, 107, 180,
181, 337, 359–363]. В русскоязычном пространстве яркими представителями феноменологической стратегии в современной философии могут считаться В. В. Бибихин, М. К. Мамардашвили, В. И. Молчанов, А. Г. Черняков [27, 139, 152–159, 207, 208]. Обширный корпус современной критической литературы, посвященной проблемам эволюционирования феноменологии, представлен многочисленной группой историков философии, как
зарубежных (Д. Айди, С. Бенсо, М. Ф. Бернард-Доналс, Р. Бернет, И. Бьюкэнэн, В. Вастерлинг, Ш. Галлахер, М. Гардинер, Р. Грюбель, П. Дюпон,
Б. Жослен, У. Люйпен, Г. Мэдисон, Дж. О’Нейл, Дж. Оттавиано, П. Прехтль,
Ф.-В. фон Херрманн, Й. Шаплен, Дж. М. Эди, Дж. З. Элиас) [68, 91, 163, 175,
205, 230–232, 235, 245, 254, 256, 257, 265–269, 283, 284, 304, 306, 353], так
и отечественных и русскоязычных (Н. А. Артеменко, Е. В. Беляева, Е. В. Борисов, Т. Н. Буйко, И. С. Вдовина, С. В. Воробьёва, Л. А. Гоготишвили,
Е. В. Зинченко, А. Ф. Зотов, И. В. Инишев, В. Л. Кошелева, А. Н. Крюков,
В. К. Куренной, Т. В. Литвин, Р. А. Лошаков, В. С. Малахов, И. А. Михайлов, Н. В. Мотрошилова, В. А. Подорога, К. А. Свасьян, И. Н. Сидоренко,
Я. А. Слинин, З. А. Сокулер, Г. М. Тавризян, Т. М. Тузова, С. С. Хоружий,
А. С. Шолохова, А. В. Ямпольская и др.) [4, 22–26, 31–38, 43–48, 60, 63–66,
104, 105, 108, 115, 118, 119, 122, 128, 130, 131, 137, 138, 150, 151, 160, 172, 183,
186–189, 192–194, 206, 212, 213, 215, 221, 222, 231].
Помимо обзорных исследований общего историко-философского плана, значительный блок современной критической литературы посвящен
изучению взаимовлияний феноменологии и других философских направлений: аналитической философии, структурализма и т. д. Однако самыми
значимыми в количественном и качественном планах представляются работы, связанные с содержательными ответвлениями феноменологии, определяющими ее современное состояние и перспективы дальнейшего развития, такими как феноменология телесности, феноменология восприятия,
феноменология искусства и т. д. Ввиду необычайной популярности феноменологической философии в середине ХХ в. возникает тенденция маркировать понятием «феноменология» очень широкий спектр подходов к рассмотрению проблем гуманитарных и социальных наук. Эта тенденция
приводит зачастую к некритическому употреблению самого термина, в силу
чего феноменология начинает трактоваться как чисто дескриптивный метод изучения таких социальных феноменов, как религия, мораль, культура
и т. д. Однако в действительности существуют особые аппликации общей
методологической программы феноменологии на различные предметные
области, что и дает право говорить о феноменологии языка, феноменологии
13
искусства и т. д. как о конкретных направлениях в рамках общего феноменологического движения.
Особого внимания в этой связи заслуживает утверждение известного
датского феноменолога Дэна Захави, что сам Э. Гуссерль, создав феноменологический проект в попытке выстраивания «философии как строгой науки», в поздний период своего творчества значительно расширил область
феноменологических исследований и заложил фундамент для эволюции
феноменологии, в рамках которой во второй половине XX в. было развернуто полноценное феноменологическое изучение проблем интерсубъективности, телесности, восприятия, жизненного мира, обыденной установки сознания, языка и т. д. [363]. Возникновение и развитие феноменологии
языка также обусловлено этим обстоятельством. Как бы то ни было, в обширной критической литературе, посвященной наследию Э. Гуссерля, вопросы феноменологического рассмотрения языка либо вообще выпадают
из поля зрения, либо освящаются на основе анализа ранних этапов его
творчества, прежде всего 4-й части «Логических исследований», где выдвигается идея универсальной грамматики, сводящая язык к объекту мысли и второстепенному средству коммуникации. Однако уже М. МерлоПонти указывает на качественный разрыв в понимании языка, который
отличает ранние и поздние работы Э. Гуссерля. В работах «Формальная
и трансцендентальная логика» и «Происхождение геометрии» немецкий мыслитель фактически закладывает краеугольный камень феноменологии языка. Нидерландский философ феноменологического толка Хендрик Дж. Пос,
ученик Э. Гуссерля, определяет феноменологию языка как возвращение
к говорящему субъекту. Именно с этой констатации неразрывной экзистенциальной связи языка и говорящего субъекта и начинаются собственно
феноменологические штудии языка, которые осуществляли уже последователи немецкого философа. Еще одним значимым вкладом Э. Гуссерля
в становление феноменологии языка является актуализация проблематики
интерсубъективности и жизненного мира, что позволило реализовать экзистенциально-онтологический потенциал феноменологии как варианта
неклассической философии. Однако в силу отсутствия детальной проработки языковой проблематики основоположником феноменологии следует
сделать вывод, что в творчестве самого Э. Гуссерля можно найти скорее
имплицитное присутствие феноменологии языка.
Здесь необходимо подчеркнуть, что поздний Э. Гуссерль, равно как
и его последователи Х.-Г. Гадамер и М. Хайдеггер, скорее закладывают теоретико-методологические предпосылки, на базе которых происходит становление феноменологии языка в рамках феноменологической философии,
нежели создают ее развернутые версии, и сделать вывод о том, что феноменология языка как отдельное направление феноменологической фило-
14
софии окончательно складывается ближе ко второй половине ХХ в. Это
во многом обусловлено легитимизацией самого термина в работах М. Мерло-Понти, который в 1960 г. издает программную статью с названием
«О феноменологии языка». Переводы этой статьи на основные европейские
языки (включая три перевода на русский, один из которых принадлежит
В. В. Бибихину), несомненно, способствовали популяризации термина.
На данном этапе термин «феноменология языка» применяется как в зарубежной, так и в русскоязычной историко-философской литературе. В качестве сформировавшегося направления, которое может рассматриваться как
специальный объект историко-философского исследования, феноменология языка начинает изучаться несколькими десятилетиями позже выхода
программной статьи М. Мерло-Понти.
Первые обобщающие работы, посвященные этому направлению, появляются ближе к концу ХХ в. На данный момент, наряду с достаточно объемным корпусом статей [88, 109, 165, 166, 178, 239, 248, 259, 297, 301, 315,
320, 329, 341, 342, 353], вышло несколько монографий (в том числе коллективных), посвященных феноменологии языка [65, 167, 176, 226, 256, 285,
290, 292, 296]. Среди зарубежных исследований, прежде всего, следует
отметить вышедшую в 1976 г. книгу Джеймса М. Эди «Речь и значение. Феноменология языка» («Speaking and Meaning. The Phenomenology
of Language»), в которой на основе обращения к текстам Э. Гуссерля
и М. Мерло-Понти впервые осуществлена попытка обобщенного описания
феноменологии языка как отдельного направления в феноменологической
философии. Вышедшая в 1989 г. монография Мартина Куша «Язык как
исчисление против языка как универсального средства. Исследование
Гуссерля, Хайдег гера и Гадамера» («Language as Calculus vs Language
as Universal Medium. A Study in Husserl, Heidegger and Gadamer»), отталкиваясь от концептуальной матрицы философии языка, обращается к сопоставительному анализу языковой проблематики в концепциях этих трех
мыслителей, не уделяя внимания определению специфики феноменологии
языка как направления. В 2016 г. выходит монография Эндрю Инкпина под
названием «Открывая мир. О феноменологии языка» («Disclosing the World.
On the Phenomenology of Language»). Однако автор не пытается дать скрупулезный и исчерпывающий анализ феноменологической концепции языка, а концентрирует внимание на идеях трех выбранных им мыслителей
(в данном случае, это Э. Гуссерль, М. Хайдеггер и М. Мерло-Понти) с тем,
чтобы проследить взаимодействие феноменологических исследований языка с языковой концепцией Людвига Витгенштейна. В 2019 г. Димитрис
Апостолопулос издает отдельную монографию, посвященную конкретному
представителю направления – «Феноменология языка М. Мерло-Понти»
(«Merleau-Ponty’s Phenomenology of Language»). В то же время, в рамках
15
научных статей и сборников предпринимаются попытки проводить компаративный анализ подходов к языку более широкого круга представителей феноменологического движения и акцентировать наиболее значимые аспекты феноменологических исследований языка (например, вотелесненность говорящего субъекта, творческий потенциал обыденного
языка и т. д.).
В русскоязычных исследованиях философии языка необходимо отметить фундаментальный труд Л. А. Гоготишвили «Непрямое говорение»
(2006), в котором изучается феномен непрямого выражения смысла в языке, и изданную через год после ухода автора из жизни книгу «Лестница
Иакова. Архитектоника лингвофилософского пространства» (2019), выступающую продолжением этого проекта. Для данного исследования первая
монография представляет особый интерес, так как в ней, помимо прочего,
обосновывается феноменологическая принадлежность философских работ
М. М. Бахтина, посвященных языковой проблематике. Однако в монографии Л. А. Гоготишвили делается упор на сигнификативный аспект феноменологических исследований языка, в то время как в данной книге акцентируется коммуникативный аспект направленности языковых практик
к Другому. Второй русскоязычной монографией, посвященной феноменологии языка (и отчасти инспирированной работами Л. А. Гоготишвили),
является книга А. И. Прохорова, которая увидела свет в начале 2022 г. Она
основана на диссертации автора «Философия Э. Гуссерля и ее влияние
на формирование феноменологических методов анализа языка» [177]. Помимо этих монографических работ, в последнее десятилетие выходят русскоязычные научные статьи (включая работы автора данного исследования
[92–100]), в которых употребляется термин «феноменология языка» в качестве обозначения особого направления феноменологической философии.
Итак, в уже существующих источниках по феноменологии языка:
1) концентрируется внимание на поиске точек пересечения феноменологических исследований языка с иными философскими стратегиями, так
как они направлены, скорее, на детальное изучение места и роли феноменологической философии в динамике современной философской мысли,
нежели на определение концептуальной и методологической специфики
феноменологии языка как самостоятельного направления внутри феноменологии как таковой; 2) рассматриваются большей частью истоки и предпосылки становления феноменологии языка, но не ее специфика в качестве
отдельного сформировавшегося направления внутри феноменологической
философии. Следовательно, дальнейшее историко-философское изучение
феноменологии языка, направленное, прежде всего, на выявление данной
спе цифики, является актуальным, что и обосновывает выбор объекта данного исследования.
16
1.2. Базовые концепты
Теперь введем ряд терминологических уточнений относительно пространства феноменологической философии, несомненно, известных исследователям-феноменологам, но все же необходимых для ориентации всякого
читателя в исследуемом здесь объекте. Прежде всего, наряду с терминами
«феноменология» и «феноменологическая философия», которые, с легкой
руки Э. Гуссерля, большинством авторов употребляются синонимически,
широкое распространение получил концепт феноменологического движе-
ния, зафиксированный в одноименном названии известной книги популя-
ризатора феноменологической философии в Америке Херберта Шпигельберга «Феноменологическое движение: историческое введение». Феноме-
нологическое движение – концепт, введенный в философский тезаурус
для обозначения динамичного и творческого характера феноменологии, ее
способности к эволюционированию и приращению предметных областей.
Автор одноименной монографии Х. Шпигельберг полагает, что именно
в этом концепте отражены сущностные особенности феноменологической
философии: «Феноменология в отличие от статичной философии подвижна и обладает динамическим импульсом, ее развитие определяется как
внутренними принципами, так и “вещами”, со структурной территорией
которых ей приходится сталкиваться. Подобно потоку она объемлет несколько параллельных течений, которые соотносятся друг с другом, но ни
в коем случае не являются однородными, и могут двигаться с разными
скоростями. Они имеют общую отправную точку, но не должны иметь
определенную и предсказуемую совместную точку назначения; то, что составляющие движения разветвляются в разном направлении, совместимо
с его характером» [217, с. 15]. В данном исследовании, как правило, будут
использоваться концепты «феноменологическая философия» и «феноменологическая стратегия современной философии», но при необходимости цитирования или указания на динамизм данной стратегии, возможно обращение к концепту «феноменологическое движение».
Внутри самой феноменологической философии также проводят ряд различений. Прежде всего, выделяется так называемый феноменологический
проект Э. Гуссерля – это наименование концепции родоначальника фено-
менологической стратегии современной философии Э. Гуссерля, которое
призвано указать как на изначальный замысел Э. Гуссерля создать философию как строгую науку, так и на его незавершенность, предопределенную
историческими обстоятельствами. Данный проект лег в основу разработанной Э. Гуссерлем и его ближайшими учениками и последователями
(О. Финком, Л. Ландгребе, М. Хайдеггером, М. Шелером, Х.-Г. Гадамером
и др.) феноменологической программы, последующее развитие которой
и сформировало феноменологическую стратегию современной философии.
17
В свою очередь, феноменология языка – это отдельное направление
внутри феноменологической философии, возникшее в результате реализации экзистенциально-онтологического потенциала изначальной феноменологической программы, закрепляющее онтологический статус языковой
способности и нацеленное на изучение ее как одной из базовых характеристик экзистенции. К родоначальникам и знаковым представителям феноменологии языка относят таких известных мыслителей, как Э. Гуссерль,
М. Хайдеггер, Х.-Г. Гадамер – в немецкоязычной традиции [49–59, 70–80,
196–204, 277]; Г. Г. Шпет, М. М. Бахтин – в русскоязычной [10–20, 216, 228];
М. Мерло-Понти, Э. Левинас, Ж.-П. Сартр, П. Рикёр, М. де Серто – во фран-
коязычной [125–127, 141–148, 179, 182, 184, 185, 240–244, 300, 309–313, 335].
В данном исследовании словосочетание «феноменология языка» употребляется в строгом смысле слова, т. е. именно как название одного из тематических направлений современной феноменологической философии. Это
позволяет избежать содержательной и терминологической путаницы, возникающей при некорректном употреблении данного термина в качестве
обозначения любых форм дескриптивного подхода к языку, реализуемых
в современной гуманитаристике.
Изучение феноменологических первоисточников подводит к тезису
о том, что феноменология языка как эволюционировавшее в отдельное направление ответвление феноменологии нацелена, прежде всего, на осмысление специфики человеческого бытия в мире, что предполагает актуализацию онтологической связи Я и Другого в языке. Прояснение роли Другого
в бытии и языковом выражении экзистенции и определяет тема ти ческую
направленность феноменологии языка. Этот предварительный вывод предполагает анализ литературы, посвященной онтологическим версиям Другого в феноменологии языка. Что, прежде всего, означает необходимость
определения специфики трактовки данного концепта в феноменологии
языка путем сопоставления с другими направлениями неклассической
философии.
Первые попытки осмысления фигуры Другого как необходимого условия самоопределения Я встречаются еще в философии романтизма, в частности в текстах Фридриха Шлегеля [214]. В рамках неклассической философии тема Другого так или иначе присутствует не только в феноменологии, но и в философии диалога, экзистенциализме, психоанализе,
структурализме, неомарксизме, что находит свое отражение в огромном
количестве работ, посвященных данной проблеме. В. А. Подорога указывает: «В классической философской традиции тема другого отсутствует, так
как в центре ее внимания – автономия и суверенность человеческого разума. Появление деистических масок Бога (“Бог-геометр”, “Бог-часовщик”,
“Бог-законодатель”) сводит проблему Другого к отношению человеческой
18
разумности к Высшему разуму и составлению списка “божественных гарантий”, которые бы обосновали их “родство”. Отсюда пренебрежение к статусу возможного Другого, соседствующего на одной плоскости социальной
жизни, в пользу вертикализации всех отношений познания. В современной
философии тема другого сохраняет широкую онтологическую перспективу. Можно выделить по крайней мере три наиболее влиятельные онтологические перспективы в интерпретациях темы: экзистенциально феноменологическую, герменевтическую и постструктуралистскую» [171, с. 40].
В отечественной и русскоязычной литературе можно встретить обширный список монографических и диссертационных работ (в частности,
Д. А. Алек сеевой, С. А. Жаринова, В. Е. Кемерова, Е. Е. Кудаковой, С. А. Лишаева, Д. В. Майбороды, Я. А. Слинина, З. А. Сокулер, А. Ю. Шеманова
и др.) [2, 89, 112, 120, 124, 129, 135, 188, 189, 211, 352], посвященных проблематике Другого, не говоря уже о неподдающемся исчислению количестве
научных статей [5, 6, 7, 9, 23, 24, 26, 28, 31, 34, 35, 42, 43, 67, 90, 101, 103, 106,
110, 116, 118, 119, 123, 124, 134, 140, 168, 170, 171, 191, 210, 294, 299, 316, 348, 349].
В рамках этого списка в особое направление выделяется столь актуальная сейчас проблематика диалога культур, представленная, в том числе,
в трудах отечественных и русскоязычных авторов, таких как Е. М. Бабосов,
В. С. Библер, А. А. Гусейнов, А. И. Зеленков, А. А. Лазаревич, А. С. Лаптёнок, В. Л. Махлин и др. Поскольку описание и анализ всего этого массива
литературы выходит далеко за рамки данного исследования, здесь стоит
ограничиться констатацией, что не все философские (и даже феноменологические) версии Другого ориентированы на его онтологическое прочтение. Например, ранний Э. Гуссерль рассматривал Другого скорее в эпистемологическом плане, как фигуру, конгруэнтную Я и выполняющую
функцию расширения горизонтов сознания. Смещение ракурса изучения
фигуры Другого в эпистемологическую или герменевтическую плоскость
характерно и для ряда других представителей феноменологии и феноменологической герменевтики. Как подчеркивает Н. А. Артеменко, эта тенденция в определенной степени присуща и таким значимым фигурам, как
М. Хайдеггер, Г. Г. Шпет и П. Рикёр [4]. Как М. Хайдеггер, так и Г. Г. Шпет,
ощущая себя стесненными рамками гуссерлевского феноменологического
метода, ищут выход в герменевтике. В частности, Г. Г. Шпет, делая эпистемологию ядром своего проекта и приходя к герменевтическому подходу,
сходится в этой попытке определенного синтеза гуманитарного знания
с П. Рикёром.
Здесь же необходимо прояснить смысл и историю становления самого
понятия онтологии Другого. Итак, онтология Другого – термин, обозначающий наличие некоего концептуально-методологического инварианта онтологической трактовки Другого в той или иной традиции или направлении
19
философской мысли. Он появляется в философских и историко-философских текстах вследствие экзистенциально-онтологического поворота неклассической философии. К настоящему времени этот термин используется
не только в текстах зарубежных авторов [225, 233, 234, 302, 307, 336, 345, 357],
но проникает и в русскоязычную философскую литературу, в том числе
в новейших диссертационных и монографических исследованиях [2, 9, 89,
90, 111, 129, 162, 164, 218]. Как отмечает в своей диссертации Д. А. Алексеева, «фигура Другого оказывается ядром тех современных онтологий, которые делают акцент на совместном конституировании мира смыслов»
[2, с. 19]. Такие онтологии Другого создаются преимущественно на базе феноменолого-герменевтической стратегии современной философии. Однако и внутри нее существуют разные концептуальные версии, поскольку
Другой представляет собой весьма сложный и неоднозначный феномен.
Другой может пониматься как конгруэнтное Я образование, как продолжение и отражение самости. Такая трактовка Другого характерна для концепции раннего Э. Гуссерля. Но и «поздний Гуссерль», обращаясь к проблемам языка, интерсубъективности, жизненного мира, не выстраивает
целостной теории относительно онтологической значимости феноменов
языка и Другого для человеческой экзистенции.
Вызывает сомнение также и факт создания некоей специальной онтологии Другого у М. Хайдеггера. Известный немецкий исследователь творчества М. Хайдеггера Мишель Хаар так пишет о проблеме встречи с Другим
в хайдеггеровской концепции: «Действительно, Dasein может забыть о своей потенциальной заботе – заботе о том, чтобы быть самим собой и индивидуализировать свое время – погружая себя в состояние “Besorgen”, т. е.
в активную деятельность, направленную на производство чего-то для другого, а также в “Fuersorge”, которое стремится обеспечить что-то для внешнего мира. Оба типа деятельности ориентированы на других, но, тем не
менее, они, как правило, безразличны к истинной сущности Другого. Таким образом, повседневность присутствует как отражение “неполноценного” способа Бытия-с-другим (Miteinandersein), что, в свою очередь, указывает на поверхностность экзистенциального взаимодействия в контексте
Dasein».
Этому вторит российский феноменолог Е. В. Борисов, который пытается
эксплицировать «принципиальную негативность экзистенциальной аналитики» на примере хайдеггеровского учения о понимании Другого. Он пишет: «Действие этого механизма весьма отчетливо можно видеть в хайдеггеровском учении о со-бытии с Другим. Здесь феноменальной основой
инверсии традиционного понимания интерсубъективных отношений является повседневное существование. <…> Повседневное существование –
это существование по типу “как другие”. <…> И дело здесь не в моей под-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]