Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Я и Другой концепция позитивной онтологии в феноменологии языка
.pdf
или, – в различные эпохи, – третий назывался Богом, либо абсолютной
истиной, либо судом истории или науки.
Соответственно, «каждый диалог происходит как бы на фоне ответного
понимания незримо присутствующего третьего, стоящего над всеми участниками диалога (партнерами)» [18, с. 306]. При этом М. М. Бахтин вовсе
не является мистиком, он понимает третьего как реально существующий
конститутивный момент высказывания. По его мнению, причиной существования (и необходимости этого существования) третьего является особая природа слова, о которой уже упоминалось. Слово по сути своей «всегда хочет быть услышанным, всегда ищет ответного понимания и не останавливается на ближайшем понимании, а пробивается все дальше и дальше
(неограниченно)» [18, с. 306]. Таким образом, фигура третьего в диалоге
заполняет собой две ниши. С одной стороны, третий как общая основа,
фундирующая понимание, позволяет начать диалог, ощутить себя в силах
говорить и надеяться на ответность. М. М. Бахтин, пользуясь терминологией И. С. Эриугены, пишет: «Первичный автор – natura non creata quae
creat; вторичный автор – natura create quae creat» [13, с. 353]. Позиция третьего в диалоге позволяет человеку ощутить свою принадлежность к основе,
более значимой, чем его индивидуальное существование. Она фундирует
связь человека с большим временем, его слова уже освящены культурой,
историей, первичным автором. Вторичный автор (конкретный человек), таким образом, может не просто говорить, но надеяться на понимание другого вторичного автора. Человек не может постоянно колебаться между своими и чужими словами, он ищет собственного слова, которое показалось бы
ему значимым, оригинальным, осмысленным. Начинать осмысление действительности с чистого листа, как мог бы делать это первый человек,
было бы слишком самонадеянным и непосильным актом. По сути, человек
как автор смыслов жаждет отыскать укорененность в процессе осмысления, творимого столетиями. За собственными, освоенными словами, вторичный автор слышит голос автора первичного, обладающего для человека авторитетом, освящающим его слова. В таком случае, неудивительно,
что собеседник Я, связанный с этим третьим так же тесно, способен услышать и понять Я. С другой стороны, меняется аксиологический вес произносимых им слов – человек чувствует, что высказывания, фундированные
большим временем, позволяют его фигуре «остаться» в этом времени.
Даже непонятость некоторых смыслов в современную им эпоху не отменяет возможность услышанности в большом времени, утоляющем человеческую жажду ответности: «Нет ничего абсолютно мертвого: у каждого
смысла будет свой праздник возрождения» [14, с. 373]. Итак, усмотрение
фигуры третьего, фундирующего возможность понимания и приглашающего к диалогу, позволяет утверждать, что диалог всегда существует как
101
трио, где к Я и Другому приходит на помощь третий. Все данные позиции –
говорящего, слушающего и некоей онтологической основы, фундирующей
понимание, – являются незаменимыми в структуре диалога.
Именно поиски онтологической основы, оправдывающей собственные
слова человека, приводят в век Просвещения к выходу из тени фигуры автора, а затем к огромным переменам в литературном слове и проблеме
авторства. Если ранее, в эпоху Средневековья, указание на персону автора
вовсе не представлялось обязательным, то в последующие эпохи интерес
к фигуре писателя нарастает, к любому неподписанному произведению
желают отыскать конкретного автора. Начиная с Нового времени, анонимный автор или автор, скрытый псевдонимом, должен заявить о своем авторстве. Казалось бы, интерес к автору говорит о росте уважения к личности и индивидуальности. Однако сам автор, особенно воплощенный
в фигуре профессионального писателя, начинает чувствовать себя неуютно.
Признание произведения своим требует того, чтобы вся ответственность
ложилась на его плечи. Как осмысленные деяния, всякое высказывание
и всякий поступок заявляют о своем авторе как о несущем ответственность, держащем ответ. Однако в эпоху, когда за произведением стоит самовыражение конкретного писателя, тяжелее становится и ноша ответственности на его плечах. Так, в литературе возникает и получает широчайшее распространение оговорочный язык, одной из основных форм которого является ирония. Писатель больше не вещает и не пророчествует, над
ним не высится фигура божества или бесспорного авторитета научной истины. Писатель теперь просто говорит, оговариваясь при этом, что все вышесказанное – лишь его точка зрения, и он признает иные голоса, помимо
своего; он сам слегка теряется в многоголосии своих персонажей.
4.1.4. Согласие как конститутивный момент диалога
Для диалога принципиально важно многоголосие – именно поэтому
он базируется на высказываниях, существующих в пространстве речевого общения. Тактическая практика речи всегда полифонична, в отличие
от монологизирующей стратегии, она с необходимостью предполагает согласие на то, чтобы дать «право голоса» Другому. И согласие является
еще одним конститутивным моментом диалогических отношений. Диалог
принципиально строится на умении слышать, поскольку, будучи формой
межсубъектных отношений, представляет собой пространство встречи голосов Я и Другого в общем усилии понимания, строящегося в вопрос-ответной структуре. В рамках позитивной онтологии Другого в феноменологии языка утверждается изначальность доверия к чужому слову, поскольку
Я и Другой объединены установкой на достижение творческого понимания.
102
Новым знанием о действительности не может обогатиться догматический,
не готовый к диалогу субъект. Чтобы творить новые смыслы, говорить
о них и быть понятым, необходимо не только согласие на диалог, но и согласие в диалоге. М. М. Бахтин подчеркивает, что упрощенное понимание
диалога как спора вовсе непродуктивно и однобоко. Когда человек решается на диалог, намного важнее «доверие к чужому слову, благоговейное
приятие (авторитетное слово), ученичество, поиски и вынуждение глубинного смысла, согласие, <…> наслаивание смысла на смысл, голоса на голос, <…> дополняющее понимание, выход за пределы понимаемого и т. п.»
[18, с. 300]. Таким образом, человека в диалог втягивает слово, которое не
может быть до конца присвоено ни одним из говорящих. Точкой общих
устремлений оказывается творческое понимание в диалоге, когда происходит подлинное обогащение совместно созидаемыми смыслами, когда люди
вместе отодвигают предел несказанного. М. М. Бахтин пишет, что несказанное явлено как «передвигающийся предел, как регулятивная идея (в кантовском смысле) творческого сознания» [14, с. 365]. Когда в пространстве
диалога люди достигают согласия, они отодвигают этот предел, обогащают культурное пространство новыми выраженными смыслами.
Будучи пространством звучания множества речей и средой осуществления понимания, диалог вполне может быть понят как наилучший способ существования и со-существования в мире. М. М. Бахтин пишет:
«Жизнь по природе своей диалогична. Жить – значит участвовать в диалоге – вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться и т. п. В этом диалоге
человек участвует весь и всею жизнью: глазами, губами, руками, душой,
духом, всем телом, поступками» [13, с. 351]. Диалог демонстрирует экзистенциально-онтологическую значимость языковой способности во всей
ее полноте, в ее системности, индивидуальности, выговоренности вовне –
как воплощение специфики нашей связи с миром через смыслополагающую активность и как залог единства Я и Другого в усилии понимания.
4.2. Социальная проекция: «обычный человек»
в переплетении стратегий и тактик
Социальная проекция позитивной онтологии Другого в феноменологии языка предполагает экспликацию социальной сущности языковой способности. Сосуществование Я и Другого в социальной реальности представляет собой такую же фундаментальную характеристику экзистенции,
как и погруженность в пространство языковой способности. Языковая
способность, в свою очередь, диалектически связана с социальной реальностью, что означает, что она, с одной стороны, фундирована последней,
а с другой, задействована в ее существовании и преобразовании. Можно
103
утверждать, что к социально-онтологическим характеристикам другости
в пространстве языковой способности, выявляемым в рамках позитивной
онтологии Другого в феноменологии языка, относятся: неартикулированность «неназываемого» в социуме, потенциал обыденного языка в артикуляции другости, а также событийный характер актуализации языковой
способности в социальной реальности.
4.2.1. Стратегии и тактики
Проблематизация молчания как одного из базовых модусов существования языковой способности, в терминах «неназываемого» и замалчивания позволяет продемонстрировать особенность существования человека
в обществе как несущего в себе другость по отношению к системе «правильных мест», поскольку каждый человек есть уникальный Другой. Система, призванная обеспечивать свою стабильность, стремится каталогизировать и встроить в себя всякую другость, в противном случае другость
переходит в разряд неназываемого, она замалчивается. Однако всякий реальный человек, являясь уникальностью присутствия, не может существовать исключительно в качестве каталогизированного элемента системы,
а посему человек в своем повседневном существовании становится изобретателем различного рода тактик в рамках социальной системы.
Можно утверждать, что первый шаг в осмыслении этой проблематики
тактического противостояния монологизирующей силе стратегий делает
М. М. Бахтин в рамках своей концепции карнавальной культуры [20], рассматривая карнавал как, пусть и ограниченную во времени, возможность
артикуляции «неназываемого». Но наиболее рельефно и подробно эта проблематика проработана в концепции тактического характера повседневных практик М. де Серто. Следует отметить, что власть стратегий стоит
понимать широко, т. е. как любую структурирующую силу в рамках системы, центрами исхождения которой могут быть школы, СМИ, структуры
супермаркета, города, языка и т. д. Тактики М. де Серто определяет как
специфический способ повседневной активности, рождающийся в противостоянии монологизирующей силе стратегий – структурирующих сил,
обеспечивающих функционирование общества как системы. Так, отталкиваясь от утверждения наличия в обществе определенных ситуаций замалчивания, М. де Серто анализирует событийность социальной реальности,
опираясь на прежде весьма редкий предмет философских исследований –
фигуру так называемого «обыкновенного человека», который и является
субъектом этой активности. Мыслителю удается продемонстрировать фундаментальное для существования человека и общества значение феномена
другости, а также творческий потенциал речевых практик, осуществляемых
104
«обыкновенным человеком» в сфере обыденного языка, в раскрытии этой
другости.
М. де Серто признает амбивалентную природу человеческого существования, погруженного одновременно в повседневное и неповседневное,
в переплетение места и времени, публичного и приватного и т. д. Повседневность наполнена подобными переплетениями и являет себя в постоянной связке с неповседневным. В своей программной работе мыслитель
подчеркивает, что обычный человек пытается ускользнуть от монологизирующей силы стратегии, вовлекаясь в разнообразную сеть тактик, –
и именно так, находя себя в постоянном ускользании, человек и существует. М. де Серто не стремится иерархизировать различные «парные» феномены человеческого существования. Он, в соответствии с основными тенденциями позитивной онтологии Другого в феноменологии языка, показывает, что целое человеческого существования творится именно в различии
и в переплетении.
Одним из базовых в концепции М. де Серто является утверждение,
что «обыкновенный человек» являет себя в повседневности как активный
творческий субъект. Эту активность можно назвать специфическим способом производства, который наблюдается в повседневной жизни, где человеческие потоки кажутся абсолютно пассивными перед лицом внешних
сил, которые навязывают способы мышления, делания и чувствования.
По мнению М. де Серто, позиция, на первый взгляд кажущаяся заданной
и пассивной, позиция «потребителя», рождает специфическую повседневную креативность: потребление есть скрытое производство, рождающее
целый пласт творческой активности, наполняющей повседневную жизнь
общества. Потребители в реальности не могут быть удовлетворены способами проживания жизни, которые предлагаются внешними стратегиями,
характеризующимися стандартизацией. «Обыкновенный человек» остается стратегически включенным в процессы потребления, но он «потребляет»
продукты и способы действий особым образом – одновременно изобретая
собственные схемы, расписания, способы навигации. Таким образом, потребитель (термин в данной концепции приравнивается к «обыкновенному
человеку», человеку повседневности) начинает избегать производимого извне влияния за счет того, что сам становится производителем – а именно,
создателем тактик. Разумеется, человек никогда не существует только
лишь в рамках стратегий или тактик, но в их переплетении. Потребитель
оперирует тактиками, будучи встроенным в русло стратегий. По утверждению М. де Серто, стратегии репрезентируют победу места над временем, поскольку они создают сеть «правильных мест», которые могут стать
основой управления отношениями, четко определяя положение каждо го участника игры. Тактики, в свою очередь, представляют собой победу
105
времени над местом, поскольку они видоизменяются от ситуации к ситуации, позволяя потребителю «манипулировать событиями, чтобы создавать
из них благоприятные случаи» [185, с. 50]. Тактики заполняют собой поистине обширный пласт человеческих взаимоотношений с миром, проникая
туда, где есть внешнее влияние стратегии, где необходимо изобретать, чтобы выжить, – в буквальном смысле, повсюду. По сути дела, эти тактики,
изобретаемые в повседневности, есть множество «способов установления
некоторой надежности внутри претерпеваемых людьми ситуаций, т. е. создания возможности существовать в них, наполняя их множеством переменчивых интересов и желаний, искусством манипулировать и наслаждаться» [185, с. 55].
М. де Серто исследует тактический характер повседневного производства через обращение к конкретным практикам. Он пишет, что «многие
повседневные практики (говорить, читать, покупать, готовить и т. д.) принадлежат тактическому типу. Такими же являются, если говорить шире,
множество других “способов делания”… ловкие проделки, искусство делать “ходы”, хитрости охотников, маневрирование, разнообразные симуляции, счастливые открытия, которые случаются как в поэзии, так и в воинском деле. Способы осуществления подобных действий восходят к древ
нейшим видам знания. Греки называли их mētis» [185, с. 51]. Однако
иссле дование осложняется тем, что данные практики являются во многом
неосознаваемыми, а значит, плохо артикулируемыми в теоретическом исследовании, они часто построены на «неявном знании», как его понимал
М. Полани [173], на бессознательных действиях, на интуитивном ориен
тировании в ситуации. Эта неуловимость обусловлена, вопервых, тем,
что повседневные практики всегда вовлекают в себя тело – повседневная
жизнь построена на доверии к собственному телу, на интуитивнотелесной
ориентации в мире. Вовторых, данные практики текучи, они следуют
за течением времени, подстраиваются под изменяющуюся ситуацию.
4.2.2. Тактический характер практик говорения и чтения
М. де Серто, посвящая целую главу своей монографии исследованию
языковых практик (письму, чтению, говорению), полагает, что изучение
того, как существует в повседневности язык, облегчает теоретическую задачу исследователя трудно уловимых повседневных практик – поскольку
в данном случае язык оказывается и предметом, и полем исследования.
Разумеется, и сам язык представлен здесь через языковые практики: «Рассуждать о языке “изнутри” обыденного языка, не имея возможности “владеть картиной”, наблюдать с удаленной позиции, – значит схватывать его
как ряд практик, в которые мы вовлечены и через которые действует проза
106
мира» [185, с. 77]. Следует отметить, что под таким названием – «Проза
мира» – вышел и посмертно опубликованный сборник эссе М. Мерло-Понти, объединенных языковой тематикой.
М. де Серто утверждает, что само современное ему общество настолько проникнуто письменными практиками, что пара «письмо – чтение»
вполне является эквивалентом паре «производство – потребление»: «Чтение – это лишь один, но наиболее фундаментальный аспект потребления.
В обществе, которое становится все более и более письменным, в основании которого лежит власть менять вещи и преобразовывать структуры, исходя из моделей письма (научных, экономических, политических), которое
постепенно превращается в многоаспектные “тексты” (административные,
урбанистические, индустриальные и т. д.), пару “производство – потребление” можно нередко заменить ее эквивалентом и основным выразителем –
парой “письмо – чтение”» [185, с. 282–283]. Данная пара языковых практик
прекрасно иллюстрирует два наблюдения М. де Серто касательно феномена потребления: во-первых, существуют позиции в обществе, которые признаны пассивными и остаются незамеченными (это позиция так называемого «обыкновенного человека»), и, во-вторых, такие позиции всегда,
на самом деле, характеризуются особого рода активностью, скрытым производством. Позицию читателя принято считать непременно пассивной,
что имеет под собой многовековую историю. В Средние века – пассивное
восприятие прихожанином текста Священного Писания, в век Просвещения – убежденность, что книга и популяризация знаний способны реформировать общество, в современную эпоху – массмедиа как новая церковь.
М. де Серто пишет: «Социальное и техническое функционирование современной культуры устанавливает иерархию этих двух видов деятельности.
Писать значит производить текст; читать значит получать его от другого,
не отмечая в нем своего места, не переделывая его» [185, с. 284]. Чтение
предстает как получение текста, впрочем, текст этот также можно понимать не буквально, раз практика чтения проецируется на потребление
в целом: «считывать» можно законодательный порядок, структуру супермаркета и т. д. – всякую структуру, призванную восприниматься потребителем без изменений. Однако, как подчеркивает М. де Серто, и чтение
представляет собой потребление как особое производство: «Читать, – пишет М. де Серто, – значит странствовать внутри навязанной системы
(системы текста, аналогичной сконструированному порядку города или
супермаркета)» [185, с. 284–285]. Конечно, это новое производство, скрытое
в практиках повседневной жизни, никак не анонсируется и не превращается в письмо. Однако оно осуществляется каждодневно всяким «обыкновенным человеком» – это постоянное преобразование поступающих к нему
107
текстов детерминирует повседневную активность, способы восприятия
мира, способы обращения с миром.
Как упоминалось, и практику говорения М. де Серто рассматривает именно с точки зрения присущего ей тактического характера. Человек
не только включен в язык как систему – с набором лексических единиц
и сводом правил, но ежедневно говорит на нем, а соответственно, в речи
постоянно переформатирует его структуру, зачастую нарушая и обходя
стратегически выстроенные языковые формы. Практика речи темпоральна
по своему характеру, она текуча и изменчива, принадлежит всем сразу
и каждому в отдельности, т. е. в определенной степени сливается с повседневным слоем социального бытия. Эта практика живого, звучащего говорения, которое осуществляется всеми людьми в пространстве «здесь
и сейчас», долгое время выпадала из поля зрения философских исследований. Можно предположить, что это связано именно с тактическим характером речи – она разлита во времени и видоизменяется бесконечное количество раз. Речь оказывается трудноуловимой для философского взгляда,
как и все феномены повседневной жизни. Как бы то ни было, именно живая речь (а не система языка) есть практика, связующая воедино все ключевые аспекты человеческого бытия. М. де Серто предпринимает смелую
попытку анализа ускользающих практик и скрытого производства, демонстрируя творческий потенциал дискурса обыденного языка, формирующегося из неисчислимого множества индивидуальных речей. Как подчеркивает М. М. Бахтин [15], непременным условием осуществления диалога
является полифония, возможность слышать принципиально другой голос,
точку зрения Другого. Именно условия реального осуществления этой полифонии фактически и становятся предметом исследовательских усилий
М. де Серто. Поскольку он трактует речь как энонсиативный акт, в качестве фундаментального аспекта акта говорения выступает принадлежность его моменту настоящего, связанная с вотелесненностью сознания.
Этот, один из ключевых для феноменологической традиции тезисов, и позволяет М. де Серто рассматривать речь как повседневную практику, продуктивную для встречи с Другим, именно благодаря ее погруженности
в повседневность.
В свою очередь, стратегии М. де Серто трактует как монологизаторские. Они упорядочивают и структурируют, прокламируют систему «правильных мест», и не могут предоставить пространство для множественности точек зрения, а точки преобразования стратегических сил – тактические социальные практики – существуют противоположным образом,
они избегают унификации. Именно тактические социальные практики,
постоянно видоизменяющиеся и принадлежащие всем и никому в отдельности, способны предоставить площадку для полифонии. Эти практики,
108
из которых состоит вся повседневная жизнь, способны вобрать в себя бесконечное множество Других, оставляя им право на другость и постоянное
видоизменение, а не закрепляя за ними ярлык стратегически навязанного
места. Наглядным примером полифонии тактик является феномен «народной культуры», во многом связанный с функционированием «молчаливого
большинства», к которому М. де Серто обращается в известной работе
«Культура во множественном числе». Подчеркивается, что народная культура сама есть часть замалчиваемой другости, своеобразное присутствие
«на полях социальной системы» [161]. Стоит особо отметить тот факт, что
в появлении и промысливании концепта «народная культура» в творчестве
М. де Серто совершенно явственно прослеживается диалог с уже упоминавшейся выше концепцией народной карнавальной культуры М. М. Бахтина (с которой французский мыслитель был хорошо знаком [161]), что
еще раз подчеркивает единство концептуального поля и методологических
подходов позитивной онтологии Другого в феноменологии языка.
Все вышеописанное позволяет М. де Серто прийти к утверждению, что
практика говорения как одна из тактических практик повседневности открыта полифонии. Именно в пространстве повседневных речей человек
должен быть готов к встрече с подлинным Другим как принципиально
инаковым и к возможному диалогу. Монологичное стратегическое пространство, которое, казалось бы, предоставляет иногда публичное право
говорить, не вмещает всей вариативности точек зрения, и соответственно
умерщвляет подлинный диалог. Опасность монологизма исходит не только
из неготовности конкретного субъекта к диалогу, но и из специфики построения общества.
4.2.3. Диалектический характер повседневности
и полифония смыслов
Идея М. де Серто о том, что интенция монологизации может происходить как из личностных, так и из общественных истоков, близка идее
М. Мерло-Понти о существовании аутентичных и неаутентичных речей.
Продуктивнее было бы сказать, что существует аутентичное и неаутентичное слушание, а не говорение, так как именно готовность и умение услышать голос (точку зрения) Другого есть залог ведения диалога. Даже
в стратегически организованное пространство способно прорваться стремление к диалогу и «аутентичное слушание», – так, вполне возможно возникновение диалога между учеником и учителем, несмотря на то, что
и сам социальный институт, и предписанные этим людям места (ученик –
учитель) сформированы и контролируются силами стратегии. Но именно пространство повседневной жизни (и, в частности, обыденного языка)
109
обладает наибольшей свободой от монологизма, характерного для стратегий, за счет того, что оно состоит из множества повседневных практик, носящих тактический характер.
Благодаря тому, что пространство обыденного языка инспирирует полифонию речей, оно фундирует артикуляцию неназываемой в социуме
другости. Тем не менее, зачастую обыденный язык воспринимается как
пространство стандартизированного, нетворческого использования языка.
В позитивной онтологии Другого в феноменологии языка данный тезис
связывается с темой своего рода «самозабвения» самой языковой способности. Эта характеристика лежит в основе инструменталистских представлений о языке, трактующих его как несамостоятельное приложение,
«инструмент» мышления. Уже М. Мерло-Понти полагал, что забвение
творческого потенциала языка связано с господством вторичных, а не аутентичных, речей в пространстве повседневности. Он пишет: «Мы живем
в мире, где речь учреждена» [146, с. 240]. В качестве другой причины
М. Мерло-Понти называет «самозабвение языка», связанное с тем, что речь
как осуществление мысли заставляет человека сконцентрироваться непосредственно на смысле, отвлекшись от его лингвистического воплощения:
«Чудо языка состоит в том, что он заставляет забыть о себе: я слежу глазами за линиями на бумаге, но с того момента, как меня захватывает то, что
они обозначают, я их перестаю видеть» [146, с. 509].
В отличие от М. Мерло-Понти, М. де Серто не связывает забвение творческого потенциала языка с тем, что повседневная речь наполнена привычными вторичными значениями, но апеллирует, скорее, к «дискурсивному
языку». Как стратегии в целом утверждают систему «правильных мест»,
так и дискурсивные языки создают сеть «правильных значений». Не-дискурсивный пласт языка фиксирует присутствие невысказанной другости,
а тактическая практика речи актуализирует возможность ее высказывания.
М. де Серто, «реабилитируя» повседневность в философском дискурсе, одновременно «реабилитирует» и пространство обыденного языка.
Практика говорения должна, безусловно, восприниматься как практика
производящая, ведь, казалось бы, активность говорящего субъекта несомненна – она воспринимается элементарно телесно, через органы слуха.
Однако речь обычного человека часто оказывается как бы погруженной
в небытие: ее производящий потенциал игнорируется общественными институциями, креативная деятельность обычного человека словно не легитимна. Фактически, сама эта деятельность представляет собой часть невысказанной в обществе другости – она считается незначимой в рамках
системы. Это приводит к тому, что сам обычный человек начинает относиться к своей повседневной речи снисходительно (как к «болтовне»), или
же – неуверенно, начиная сомневаться в своем голосе, в праве голоса,
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]