Цифровизация общества и будущее христианства к вопросу о трансформации ценностно-нормативной системы общества. Материалы VII Между народной научной ко

Р. Мертона и Т. Парсонса. Следует также ему «иметь свидетельство и от внешних», т. е. тех — кто не согласен, «да не в поношение впадёт и в сеть неприязненну». И, конечно же, «не двоязычным», когда од­ним говорится одно, а другим — иное и когда сам учительствующий не живет по своим убеждениям. Это, кстати, первый вопрос в лю­бой отечественной аудитории с любым возрастным, социальным, гендерным и т. д. составом и это вселяет и оптимизм и радостную надежду. Вопрос, по сути, православный, т. к. в этом суть молит­вы. Это как непрестанное дыхание души. По мнение прп. Исидора Пелу сиота: «Кто славен словом и жизнью, тот ни с кем не сравним». И лучше «делать не говоря, нежели говорить не делая» [5, с. 724]. Другим словами, нравственность проповедника может привлекать людей лучше, чем что бы то ни было. Даже чудеса и знамения, кото­рые, как согласно считали отцы Церкви, «не для верующих, но для неверных» [7, c. 759]. В самом деле, чудеса могут дать место лукавому подозрению, а правая жизнь заграждает уста любому прекословию и клевете. Но могучая сила примера обнаруживается и отрицатель­ным образом, путем влияния дурных примеров, сила которых может быть сильнее примеров добрых. Об этом предлагается помнить, как, впрочем, и о том, что учеба делом жизни и есть истинное учитель­ство, которое не имеет ничего общего с теми, кто лишь величается поучительным словом или же суетно превозносится и проявляет из­лишнее властительство над обучаемыми. В любом случае, образова­ние — не повод к тщеславию и гордости. Св. Дмитрий Ростовский, как известно, вообще отождествлял усилия пастыря с трудом ассени­затора: если отираешь грязь от чьей-то совести, «то какое тебе в этом тщеславие и гордость?» [8, c. 157]. Соответственно, как утверждал св. Тихон Задонский, «аще убо в честь идёши, рассуждай силы твоя, можешь ли тягость сию понести. Аще не можеши поднять и понести, не кайся, да не отягчит тебя, и падеши, и под тяжким тем бреме­нем будеши лежать, а не нести его… Надобно сильным тому быть, кто хочет тую тягость поднять и понести; надобно тому научиться прежде себе управлять, кто хочет других управлять; себе исправить, кто хочет других учить; быть солью, кто хочет других растворять» [10, c. 558–559].

точной Церкви, которые изъясняли знание исходя из именно духов­но-опытного исследования. Св. Игнатий Брянчанинов четко ставит вопрос о недопустимости произвола (сейчас бы сказали — реля­тивизма и конвенционализма) в передаче знания. По его мнению, нельзя произвольно понимать духовное слово, которое и произне­сено непроизвольно и само запрещает произвольное толкование. Именно поэтому необходимо чтение святых отцов.

Господь в Гефсиманском саду в последнюю ночь как раз и плакал особенно потому, что немногие воспользуются Его проповедью, а большая часть по неразумию и по злой и упорной воле уклонится в противную сторону. Собственно, так и нужно нам рассматривать всякого рода посылаемые скорби — не только юридически, как на­казание, но и педагогически. Это и испытание, и утверждение, и ис­правление, и обретение. А главное — научение. В любом случае, не жить по своей вере, по своему учению, хуже, чем жить по своему неверию. Тогда благодатное учительство-пастырство подменяют безблагодатным жречеством, а служение народу — господством над народом.

ственным милосердием очень глубоко и всесторонне исследовалась именно в восточно-христианской патристике, особенно кападокий­цами, в частности св. Григорием Нисским и св. Василием Великим. Г. В. Флоровский писал в этой связи в своей известной, ставшей канонической работе «Восточные Отцы IV в.»: «В учении о Бого­познании всего ярче сказывается основная идея антропологии св. Василия, — представление о человеке как существе динамическом, становящемся, всегда находящемся в пути — как к спасению, так и к гибели. Эта общая мысль всех трёх кападокийцев, — и у обо­их Григориев (св. Григорий Нисский и св. Григорий Назианзин, он же Богослов. — В. Ш.) она выражена еще резче и настойчивее, чем у св. Василия» [12, c. 74]. И именно эти идеи находят особое пре­емство и сохранение в русской культуре. Примеров — множество. От фольклора («свита черна — да воля своя», «каждый человек — сам себе убийца», «был бы сам хорош, так бы люди не испортили», «что живо, то и хитро», «была бы охота, найдем доброхота», «жаль девку — погубила парня», «не нужен ученый, а нужен смышленый», «быть делу так, как наметил дьяк», «попы за книжки, а миряне за пыш­ки», «дожили, что и ножки съёжили», «кем хвалился, на том и про­валился», «ахал бы дядя, на себя глядя», «мимо девки и мимо вдовы как мимо репки — не проёдёшь, а щипнёшь», «святым кулаком да по окаянной шее», «захочешь — так вскочешь, а не захочешь — как хочешь», «плохого волка и телята лижут», «на нас с пушками, а мы на них с клюшками» — и это самая мизерная толика…) до лучших произведений русской богословской мысли. Здесь бесспорны за­слуги митр. Антония (Храповицкого) (1864–1934). Речь идёт о его магистерской диссертации «Единство человеческого существа». В русской культуре, в ее высших проявлениях мы, как и в патристи­ке, видим неприятие манихейской «теории двойственной истины» и эстетизации и легитимации зла и порока (например, в «динамиче­ской гносеологии» П. В. Киреевского) и особенно арианской ереси, по сути отрицающей Спасителя. Этим же отличается несторианство. Как говорится, «Бог один, да молельщики не одинаковы».

и другое неотъемлемо от кафедрально-литургических обязанностей священнослужителя и молитвы. Так или иначе, но речь идёт о рели­гиозных стремлениях человека в его единении с Богом. И для этого, конечно же, недостаточно только знать Божий закон в виде некое­го учения или суммы умений-навыков по отправлению известных предписаний-обрядов. Необходимы и жизненные действия, нрав­ственные поступки, в том числе и паломнические, свидетельству­ющие о стремлении, приближении, движении к Богу. С этим и свя­зано осознание своего несовершенства перед Богом, сознание не­возможности единения с Ним по причине конкретных проявлений немощи, греховности (вольной или невольной) и, конечно же, по­стоянное осознание необходимости твердого и ученичестве, и в учи­тельстве. «Христос первый идет на небо, которое отверз для нас. Но так как люди могут следовать (курсив мой. — В. Ш.) за Ним только издалека, то, чтобы они вовсе не потеряли Его следа, Он учредил со­словие пастырей, посредствующее между Ним и верующими, руко­водимое Им и руководящее верующих, — сословие, которое никог­да не должно терять из виду Его, и всегда оставаться перед глазами народа; должно принимать примеры от Начальника веры и переда­вать их людям» [11, c. 33].

новить «искажения» и «игры» в качестве конечной истины в по­следней инстанции? В том числе и о том, что нет истин в конечной инстанции? «Деконструкция» релятивно-человеческого знания, утверждая «симулякр» (подобие) выше образца, таковым в конце концов и становится. В этом смысле первыми предшественниками постмодерна (хотя и более самокритичными, а значит, более глубо­кими) были древнегреческие софисты и скептики. Известно, в ка­кое затруднение был поставлен один из подобных «учителей гума­нистического красноречия», учивший, что единственно «человече­ское, только человеческое» как плотское и телесное имеет право на существование и именно светский «человек есть мера всех вещей» и нет в этом смысле абсолютно-божественного знания и, соответ­ственно, «непререкаемых суждений» о богах, т. к. это плод челове­ческих измышлений. Античный студент совершенно обезоружил маститого профессора, спросив: «Учитель, а суждение о том, что нет абсолютно непререкаемых суждений — это абсолютно непререкае­мое суждение?». Понятно, что любой, как положительный, так и от­рицательный ответ ставил под сомнение все лекционное занятие…