Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Современная литература Великобритании и США. Учебно-методическое пособие
.pdf
they’d forgotten by now what it was the Tristero were to have
inherited; as perhaps Oedipa one day might have. What was
left to inherit? That America coded in Inverarity’s testament,
whose was that? She thought of other, immobilized freight cars,
where the kids sat on the floor planking and sang back, happy
as fat, whatever came over the mother’s pocket radio; of other
squatters who stretched canvas for lean-tos behind smiling
billboards along all the highways, or slept in junkyards in the
stripped shells of wrecked Plymouths, or even, daring, spent
the night up some pole in a lineman’s tent like caterpillars,
swung among a web of telephone wires, living in the very copper
rigging and secular miracle of communication, untroubled by
the dumb voltages flickering their miles, the night long, in the
thousands of unheard messages. She remembered drifters she
had listened to, Americans speaking their language carefully,
scholarly, as if they were in exile from somewhere else invisible
yet congruent with the cheered land she lived in; and walkers
along the roads at night, zooming in and out of your headlights
without looking up, too far from any town to have a real
destination. And the voices before and after the dead man’s
that had phoned at random during the darkest, slowest hours,
searching ceaseless among the dial’s ten million possibilities for
that magical Other who would reveal herself out of the roar of
relays, monotone litanies of insult, filth, fantasy, love whose
brute repetition must someday call into being the trigger for
the unnamable act, the recognition, the Word.
How many shared Tristero’s secret, as well as its exile? What
would the probate judge have to say about spreading some kind
of a legacy among them all, all those nameless, maybe as a first
installment? Oboy. He’d be on her ass in a microsecond, revoke
her letters testamentary, they’d call her names, proclaim her
through all Orange County as a redistributionist and pinko, slip
the old man from Warpe, Wistfull, Kubitschek and McMingus
in as administrator de bonis non and so much baby for code,
constellations, shadowlegatees. Who knew? Perhaps she’d be
hounded someday as far as joining Tristero itself, if it existed,
in its twilight, its aloofness, its waiting. The waiting above all;
if not for another set of possibilities to replace those that had
191
conditioned the land to accept any San Narciso among its most
tender flesh without a reflex or a cry, then at least, at the very
least, waiting for a symmetry of choices to break down, to go
skew. She had heard all about excluded middles; they were bad
shit, to be avoided; and how had it ever happened here, with the
chances once so good for diversity? For it was now like walking
among matrices of a great digital computer, the zeroes and ones
twinned above, hanging like balanced mobiles right and left,
ahead, thick, maybe endless. Behind the hieroglyphic streets
there would either be a transcendent meaning, or only the earth.
In the songs Miles, Dean, Serge and Leonard sang was either some
fraction of the truth’s numinous beauty (as Mucho now believed)
or only a power spectrum. Tremaine the Swastika Salesman’s
reprieve from holocaust was either an injustice, or the absence
of a wind; the bones of the GI’s at the bottom of Lake Inverarity
were there either for a reason that mattered to the world, or
for skin divers and cigarette smokers. Ones and zeroes. So did
the couples arrange themselves. At Vesperhaven House either
an accommodation reached, in some kind of dignity, with the
Angel of Death, or only death and the daily, tedious preparations
for it. Another mode of meaning behind the obvious, or none.
Either Oedipa in the orbiting ecstasy of a true paranoia, or
a real Tristero. For there either was some Tristero beyond the
appearance of the legacy America, or there was just America and
if there was just America then it seemed the only was she could
continue, and manage to be at all relevant to it, was as an alien,
unfurrowed, assumed full circle into some paranoia.
Next day, with the courage you find you have when there is
nothing more to lose, she got in touch with C. Morris Schrift, and
inquired after his mysterious client.
“He decided to attend the auction in person,” was all Schrift
would tell her. “You might run into him there.” She might.
The auction was duly held, on a Sunday afternoon, in perhaps
the oldest building in San Narciso, dating from before World
War II. Oedipa arrived a few minutes early, alone, and in
a cold lobby of gleaming redwood floorboards and the smell of
wax and paper, she met Genghis Cohen, who looked genuinely
embarrassed.
192
“Please don’t call it a conflict of interests,” he drawled
earnestly. “There were some lovely Mozambique triangles
I couldn’t quite resist. May I ask if you’ve come to bid, Miz
Maas.”
“No,” said Oedipa, “I’m only being a busybody.”
“We’re in luck. Loren Passerine, the finest auctioneer in the
West, will be crying today.”
“Will be what?”
“We say an auctioneer ‘cries’ a sale,” Cohen said.
“Your fly is open,” whispered Oedipa. She was not sure what
she’d do when the bidder revealed himself. She had only some
vague idea about causing a scene violent enough to bring the cops
into it and find out that way who the man really was. She stood in
a patch of sun, among brilliant rising and falling points of dust,
trying to get a little warm, wondering if she’d go through with it.
“It’s time to start,” said Genghis Cohen, offering his arm. The
men inside the auction room wore black mohair and had pale,
cruel faces. They watched her come in, trying each to conceal his
thoughts. Loren Passerine, on his podium, hovered like a puppetmaster, his eyes bright, his smile practiced and relentless. He
stared at her, smiling, as if saying, I’m surprised you actually
came. Oedipa sat alone, toward the back of the room, looking at
the napes of necks, trying to guess which one was her target, her
enemy, perhaps her proof. An assistant closed the heavy door on
the lobby windows and the sun. She heard a lock snap shut; the
sound echoed a moment. Passerine spread his arms in a gesture
that seemed to belong to the priesthood of some remote culture;
perhaps to a descending angel. The auctioneer cleared his throat.
Oedipa settled back, to await the crying of lot 49.
Комментарии
1
Наиболее последовательно метафора энтропии реализована во втором романе Пинчона – «Выкрикивается лот сорок девять». Небольшой объем и относительно последовательное раз-
1
Михалюк Н., Слободянюк С. Занимательная «энтропология» Томаса Пинчона : предисл. // Пинчон Т. Выкрикивается лот сорок девять.
СПб. : Симпозиум. С. 10–17.
193
витие сюжета делают этот роман на первый взгляд наиболее
доступным и поэтому наиболее читаемым произве дением Пинчона. Вместе с тем «Выкрикивается лот сорок девять» остается его самой загадочной книгой, не поддающейся (можно даже
сказать, принципиально противящейся) однозначной интерпретации. Поэтому мы попытаемся наме тить лишь основные
возможные «подходы» к ее прочтению и обратить внимание читателей на некоторые принципиально важные аспекты.
Сюжет романа достаточно прост и, как нередко бывает
у Пинчона, строится вокруг некоего предполагаемого или реально существующего заговора (заметим в скобках, что связь
между заговором и сюжетом более очевидна в англоязычном
варианте, где они обозначаются одним и тем же словом «plot»)
и стремления разгадать некую тайну.
Героиня романа, которую зовут Эдипа Маас, в один прекрасный день обнаруживает, что назначена распорядительницей
имущества калифорнийского магната Пирса Инверэрити, с которым у нее в прошлом была любовная связь. Выполняя волю
покойного, Эдипа отправляется в расположенный в южной Калифорнии город Сан-Нарцисо, где находятся многочисленные
владения, предприятия и штаб-квартира Пирса. И практически с первых минут пребывания в этом городе, который видится ей иероглифической записью, скрывающей некий смысл,
Эдипа начинает ощущать, что «оказалась как бы в преддверии
какого-то необычного религиозного откровения».
И действительно, события начинают разворачиваться самым необычным образом. Посмотрев «Трагедию курьера» и
проникшись ее атмосферой, «которую создал для аудитории
XVII века чародей Ричард Уорфингер, – атмосферой предапокалиптической, насыщенной жаждой смерти и выдохшейся
чувственностью, атмосферой хаотической, немного едкой,
полной предчувствия холодной бездны гражданской войны»,
Эдипа пытается что-нибудь узнать об упомянутой в пьесе загадочной системе Тристеро, конкурирующей с почтовой монополией «Торн и Таксис»1. Постепенно выясняется, что все
1
Такая почтовая система действительно существовала в Европе и
управлялась немецким дворянским родом Турн-унд-Таксис сначала как
194
прямо или косвенно оказывается связанным с наследием,
оставленным Инверэрити. Случайные слова и символы указывают на су ществование некой организации, возникшей
в Европе в противовес имперской почтовой системе и, по всей
видимости, с середины прошлого века продолжающей свою
тайную деятельность в Америке. Откровения начинают множиться в геометрической прогрессии, «словно чем больше
информации она получала, тем больше ей предстояло узнать,
пока все, что она видела и осязала, о чем грезила и что вспоминала, не будет так или иначе вплетено в Тристеро».
Эдипа тщетно стремится проникнуть в тайну Тристеро,
подозревая, что все, происходящее с ней, является частью
какого-то плана, заговора или, может быть, всего лишь розыгрышем, задуманным шутником Пирсом. Она продолжает надеяться, что за нагромождением случайных совпадений
кроется некий смысл, который прояснится, если ей удастся
упорядочить и свести в единую систему добытые сведения.
Эдипа считает, что должна «стать темным проектором в центре планетария, способным превратить полученное наследство
в звездородный Смысл, пульсирующий вокруг нее на искусственном небосводе». Ей кажется, что вместе с этим смыслом
она освободится из заточения собственных страхов и сомнений
относительно истинной и мнимой реальности. Но здесь неизбежно возникают, по сути дела, центральные вопросы рома-
имперская, а после 1806 года как частная. Предки этого рода, носившие
фамилию Таксис, осуществляли курьерские перевозки в Италии примерно с 1290 года. Франц фон Таксис, с 1489 года служивший главным
почтмейстером при римском императоре Максимилиане I, а с 1504 года –
при короле испанском Филиппе I, получил право осуществлять доставку
как правительственной, так и частной почты на территории Священной
Римской Империи и в Испании и основал первую общедоступную почтовую службу. На протяжении трех с половиной веков различные ветви этого семейства управляли почтовой службой в Испании, Германии,
Австрии, Италии, Венгрии и Нидерландах, используя до двадцати тысяч
курьеров. С 1852 года выпускали почтовые марки. В 1867 году последняя почтовая система «Торн и Таксис» была выкуплена и национализирована правительством Пруссии. На гербе этого рода был изображен изогнутый рожок, который по сей день остается символом почтовой службы
во многих европейских странах (примеч. переводчиков).
195
на: Что такое подлинная реальность? Является ли реальность
творением человеческого сознания? Или она существует сама
по себе? И если верно последнее, то как человек может познать
ее и может ли вообще?
В начале романа Эдипа вспоминает виденный ею в Мексике
триптих испанской художницы Ремедиос Варо, в центральной
части которого изображены девушки, заточенные в башне и
ткущие гобелен, «который вываливался через оконный проем
в пустоту, тщетно пытаясь ее заполнить; все остальные здания
и животные, все волны, корабли и леса земные были вышиты на гобелене, и гобелен был целым миром». Эдипа ощущает
себя узницей собственного сознания, творящего собственный
мир, который, возможно, не имеет ничего общего с подлинной реальностью. Она понимает, что «на самом деле в заточении ее держит магия, безликая и злобная, пришедшая извне и
не поддающаяся разумному объяснению». Воплощением этой
магии для нее становится система Тристеро, и, начиная свои
поиски, Эдипа надеется, что раскрытие тайны Тристеро положит конец ее заточению в магической башне.
Однако истинное положение дел не только не проясняется,
но запутывается еще больше. Ответы на те или иные вопросы,
как правило, взаимно исключают друг друга и порождают все
новые и новые вопросы. Здесь вступает в силу еще один важный структурный элемент романа – принцип неопределенности. В квантовой физике он был сформулирован немецким
физиком Вернером Гейзенбергом в 1927 году. В более общем
виде и в применении к процессу познания этот принцип можно изложить следующим образом: познающий субъект самим
фактом наблюдения реальности неизбежно искажает объект
познания. Поэтому какое-либо окончательно «истинное» суждение о реальности невозможно. К этому выводу Пинчон и
подводит читателей.
Тем не менее, по мысли Пинчона, постижение недоступной
для непосредственного восприятия реальности возможно, но
только на «дологическом» уровне, через своего рода «религиозное откровение», посредством Слова. Во время своих ночных шатаний по Сан-Франциско Эдипа встречает умирающего
от белой горячки старика моряка, и ей открывается еще одна
196
истина, опять-таки выраженная в метафоре: «Держа его в объятиях, Эдипа поняла, что он страдал от DT. За этой аббревиатурой – delirium tremens – скрывалась метафора трепетного
проникновения разума в неведомое. Святой, чья вода могла
возжигать лампады; ясновидец, чьи оговорки задним числом
оказывались гласом Духа Господня; законченный параноик,
для которого весь мир вертелся вокруг него самого и четко делился на сферу буйной радости и сферу постоянной угрозы;
мечтатель, изучавший в своих видениях древние туннели истины с обветшавшими входами, – все они одинаковым образом соотносили свои действия со словом – или тем, что выполняло функцию слова, – которое прикрывало их и защищало».
В ее сознании delirium tremens неожиданно соотносится
с дифференциалом такта времени, обозначаемым тем же сокращением. И в тексте возникает еще одна характерная для
Пинчона математическая метафора: «Эдипа знала, что моряку открывались миры, которых не видел никто, так как в приземленных метафорах есть высокая магия, а DT дает доступ
к спектру “dt”, лежащему за пределами нашей вселенной, и
музыка отражает белый ужас антарктического одиночества».
Такое столкновение метафор, вероятно, можно истолковать
именно как невозможность логического постижения истины1.
А там, где бессильна логика, на помощь приходит ниспосланное свыше откровение. Возможно, оно ждет Эдипу в финале,
когда аукционист, выкрикивая лот 49, вскидывает «руки,
словно жрец какого-то туземного племени, как будто взывая
к ангелу, сходящему с небес».
Такова, если можно так выразиться, «метафизика» романа.
Однако в отличие от философского трактата роман не постулирует никаких истин, а в отличие от детектива тайна, которую
расследует Эдипа, так и остается неразга данной. В этом смысле «Выкрикивается лот сорок девять» можно назвать метафизическим детективом, точнее, пародией на детективное повествование, поскольку Пинчон не дает однозначных ответов
1
Заметим, кстати, что логический закон исключения третьего Эдипа
называет «дерьмом, которого следовало всячески избегать» (прим. переводчиков).
197
на вопросы, которые мучают героиню. Не случайно она носит
довольно необычное имя – Эдипа, которое служит Пинчону
отправной точкой для инверсии мифа об Эдипе, разгадавшем,
как мы помним, загадку Сфинкса.
Роман, который кажется запутанным, хаотическим, перенасыщенным информацией и временами даже абсурдным,
на самом деле подчиняется очень жесткой внутренней логике.
События фатальны и предначертаны, исход предрешен, изменить ничего нельзя. С этой точки зрения имя главной героини
имеет несомненную связь с героем античного мифа, но не как
вариант фрейдистского «эдипова комплекса», а как символ
подвластности року. <…>
Вся структура повествования соответствует центральной
метафоре романа – энтропии, которую в рамках переосмысления мифа о царе Эдипе можно истолковать как современную
форму судьбы или рока. При этом в развитии сюжета Пинчон соединяет оба вида энтропии. С позиций термодинамики,
Эдипа, отправившись навстречу судьбе, движется от состояния инертности и бездеятельного однообразия (т.е. большей
энтропии) к состоянию активного разгадывания тайны Тристеро (т.е. меньшей энтропии). И, наоборот, с позиций теории информации в этом ее движении происходит увеличение
энтропии – количество информации, которую она собирает
о Тристеро, непрерывно возрастает, и вместе с тем все более
неопределенным становится конечный смысл этой информации. Эти два вида энтропии Пинчон иронически соединяет
в машине полубезумного изобретателя Нефастиса, кото рый,
утверждая, что энтропия – это всего лишь метафора, противоречит сам себе, говоря, что демон Максвелла «переводит метафору из разряда изящной словесности в разряд объективной
истины». На самом же деле его машина не работает, и работать в принципе не может.
Для самого же Пинчона энтропия служит метафорой, которая применима к «действительности» лишь по аналогии,
поскольку действие метафоры «является прорывом либо
к правде, либо ко лжи, в зависимости от того, где вы в данный
момент находитесь: внутри в безопасности или снаружи в смятении». Но так ли все безнадежно и мрачно в мире, который
198
творит Пинчон? Думается, намек на некоторую надежду и
на преображение жизни можно усмотреть в названии романа.
Разумеется, и номер лота, который выкрикивается в финале,
несет принципиально важный для автора смысл. Внимательный читатель вспомнит, что первый акт «Трагедии курьера»,
которую смотрит Эдипа, завершается следующим стихом:
Шут Эрколе сейчас из подлеца
Одним ударом сделает скопца.
Нечистый дух отправим на погост,
Начнем ужасный праздник Пентекост.
Пентекост по-гречески значит «пятидесятый». В русскоязычном переводе Библии это название праздника жатвы первых плодов звучит как Пятидесятница, что ясно отсылает
к его этимологии. В христианстве праздник жатвы иудеев стал
днем сошествия Святого Духа (через пятьдесят дней после воскресения Христа), которое знаменовало начало осуществления Нового Завета в истории человечества. Исходя из этого,
сорок девятый номер лота можно трактовать как преддверие и
обещание спасения в новой вере1.
План работы с текстом
1. При анализе смысловой нагрузки имен в рассматривае-
мом произведении необходимо обратиться к словарям и справочным изданиям. В первую очередь, следует уяснить, что
важный смысл для раскрытия идейного содержания романа имеет «игра» с номинативными образованиями. Так, имя
Пирса Инверэрити может толковаться двояко, исходя из вариантов перевода корней схожих английских слов: «inveracity»
(лживость, несоответствие истине); «pierce / peers in variety»
(проникновение и пристальное всматривание в разнообразие
вещей). Ключевой образ таинственной организации Тристе-
1
Естественно, это не единственный возможный смысл, заложенный
в названии романа. В английском «The crying of lot 49» можно без труда
усмотреть еще несколько значений, поскольку глагол «cry» имеет значение «плакать, оплакивать», а существительное «lot» означает «участь,
судьба, жребий, удел». К сожалению, при переводе втиснуть все это в название невозможно (прим. переводчиков).
199
ро также двойствен по своему содержанию: с одной стороны,
«tristesse» – печаль по-французски, с другой, – слияние слов
«tryst» (встреча возлюбленных) и «terror» (ужас).
2. Ознакомьтесь со значением слова «энтропия», раскрываемом в обычном энциклопедическом словаре: «Энтропия
(от греч. entropia – поворот, превращение, обычно обозначается как S) – функция состояния термодинамической системы; изменение энтропии (dS) в равновесном процессе равно
отношению количества теплоты (dQ), сообщенного системе
или отведенного от нее, к термодинамической температуре (T)
системы. Неравновесные процессы в изолированной системе
сопровождаются ростом энтропии, они приближают систему
к состоянию равновесия, в котором S максимальна. Термин
«энтропия» был введен в 1865 году Р. Клаузиусом. Статическая физика рассматривает энтропию как меру вероятности
пребывания системы в данном состоянии (принцип Больцмана). Понятием энтропии пользуются в физике, химии, биологии и теории информации»1. Постарайтесь ответить на следующий вопрос: почему по существу физический термин лег
в основу эстетики словесного творчества Пинчона и других писателей-постмодернистов?
3. Следует изложить сюжет произведения в устном пересказе. Если сделать это достаточно трудно, постарайтесь ориентироваться на следующую подсказку: каким образом героиня
узнает о таинственной организации Тристеро и насколько линейно эта информация разворачивается перед взглядом читателя?
4. Проанализируйте детективную манеру повествования
в романе, имея в виду, что событий, привычных для классического детектива, в нем почти нет. Если Вы согласны с этим
утверждением, то постарайтесь пояснить, какими средствами
автор пользуется для того, чтобы придать таинственность атмосфере романа.
5. Расцените особенности концовки произведения. При
этом ориентируйтесь на следующие вопросы. Можно ли роман
считать завершенным? Как открытость финала согласуется
1
Советский энциклопедический словарь. М., 1985. С. 1546.
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]