Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

Николай Николаевич Благов (1931–1992) принадлежит к числу самых известных в России ульяновских поэтов XX века. Он много издавался, в том числе в столичных издательствах, а в 1983 году стал лауреатом Государственной премии РСФСР им. Горького. Волжская тема в его творчестве одна из самых главных, если не определяю­щих.

Причем, и свой лирикой, и своей лиро-эпикой, центральное ме­сто в которой занимает поэма «Волга», которая по свидетельству од­ного из биографов поэта была написана за 56 дней: с 24 февраля по

В мае 1956 года «Волга» была опубликована в нескольких но­мерах областной молодежной газеты «Ульяновский комсомолец», где достаточно часто можно было встретить, впрочем, как и на страни­цах областной партийной газеты «Ульяновская правда», стихи на­чинающего поэта. В это время Благов находился только в поисках своего стиля, формируя его в рамках определённых идеологических установок своего времени. Не был он свободен и от определённых поэтических клише, выражающих эту идеологию, и от сложившихся традиций советской печати послевоенной эпохи, делающих упор на оптимистический настрой народа и его веру в светлое будущее.

На протяжении нескольких лет Благов был не просто наблюда­телем, но и в некотором смысле участником весьма драматического процесса очистки ложа будущего водохранилища, когда в один клу­бок сплелись хозяйственные, социальные, экологические, нравствен­ные проблемы. На глазах поэта преобразовались или переносились на новое место многие села Ульяновского левобережья, в том числе связанные с его детством и юностью: так, полностью было переселе­но, с охранением названия село Крестово Городище, а село Тургенево присоединено к селу Андреевка и т.д.

Отразилось ли такое настроение в поэме Благова? Вопрос рито­рический – не могло не отразиться, но в какой мере и в какой форме? Написанная вроде бы на злобу дня, в Ульяновске газетная публикация была встречена прохладно, если не сказать равнодушно, «не хвалили и не ругали – не сумели оценить» [3, 196]. В поэме, вполне идеоло­гически «правильной» словно бы чего-то не доставало. Кажется, это осознавали и в редакции «Ульяновского комсомольца», предпослав тексту предварение, в котором особо было подчеркнуто, что поэт раскрывает идею «глубокой связи народа с великой русской рекой» и рассказывает «о трудолюбии и душевной красоте советских людей». [6, 126]. Партийные кураторы газеты тоже были недовольны публика­цией, хотя прямо это не выражали. И хотя художественные достоин­ства поэмы сумели оценить в Москве, она не стала, может быть, из-за беглого, а иногда упрощенного её понимания текущей литературной критикой, да и массовым читателем тоже, крупномасштабным обще­российским литературным событием.

Думается, сложность и необычность поэмы была не до конца осознана и по причине её стиля – это был уже не тот местами плакат­ный стиль первых публикаций юного автора, а слог уже вполне са­мобытный, индивидуальный, метафорически и синтаксически изо­бретательный, отличающийся редким по глубине погружением в так называемый couler locale (с франц. – местный колорит).

Художественный мир поэмы органично строится на контрапун­кте лиро-эпического начала и обыденного, бытового, на сочетании пафоса высокого, героического и низкого, приземленного. Будучи филологом по своему образованию, Благов, конечно, хорошо был знаком и с пушкинским «Медным всадником», в котором Петр Вели­кий, с его вмешательством в природу и привычный ход вещей, пре­допределяет трагедию маленького человека, и с известной поэмой Некрасова с хрестоматийным образом убогой и одновременно все­сильной Руси.

Готовя реальный комментарий к поэме, не излишне будет на­помнить читателю, что пожилые крестьянки тогда не получали пен­сию и в основном жили на иждивении детей, если они у них были.

Действие происходит на правом высоком берегу реки, где стро­ится новый поселок для переселенцев. Дом старушки, который рубил погибший сын, стоит недостроенным, без крыши. Женщина просит

Спешит не только Волга, разливаясь, как пишет автор, в послед­ний раз, чтобы о водополье помнили все волгари.

При вдумчивом анализе не может не привлечь внимание и до­статочно сложная для понимания развернутая метафора:

Причина особой стилистической орнаментальности поэмы за­ключается в том, что её образная символика опирается не на при­вычные слуху современного читателя слова и выражения, а на диалектную, просторечную и профессиональную лексику своего вре­мени. Стремительно менялись быт, окружающий ландшафт, произ­водственная деятельность, а вместе с ними использовались все реже, менялись или заменялись другими, а то и исчезали совсем, слова обо­значавшие те или иные уходящие в прошлое объекты или предметы. Поэтому многое в тексте приходится рассматривать ретроспективно.

Но «Воложка», «старица», «снежница» употребляются в прямом значении; сложнее в тех случаях, когда старые или малоупотреби­тельные слова используются в переносном, метафорическом смыс­ле. Например, при описании пришвартовывания к берегу парохода, автор пишет, что тот воду пахтает плицами. Слово «пахтать», из раз­ряда специальных, но знакомо лишь тем, кто когда-либо занимался ручным способом сбиванием масла из сливок или молока, а, может быть, даже работал на пахталке или по-другому – маслобойке. Из того же ряда ставшее архаичным техническое слово «плица» – ло­пасть пароходного колеса. Для сравнения: у А.М. Горького пароход «шлепает плицами». Таким образом создается зримый образ сбива­ющего воду, как масло, колесного парохода, оставляющего после себя пенный след.