Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

С началом военных действий образ тишины в «Тихом Доне» раз­дваивается, в повествовании идут параллельно два образа: тишина природная и тишина людского сообщества, в особо драматических моментах повествования они пересекаются.

Образ тишины социальной, непосредственно связанной с дея­тельностью людей, имеет различную экспрессивную окраску в зави­симости от той ситуации, в которой этот образ констатируется. Так дважды возникает образ тишины в вагонах. Казаки, направленные в Петроград на подавление беспорядков, едут в молчании: «Долго баю­калась в красных вагонах дремотная тишина» (2, 111), но эта тишина таит в себе зародыши бунта. Афористично высказанная Борщёвым мысль: «Из огня да в полымю» – прямо противоположна характери­стике тишины. «Застойная тишина» (2, 112) при чтении воззвания Корнилова свидетельствует не о безразличии казаков к происходя­щему, а об упорном обдумывании дальнейшего пути: не только Иван

Звуки войны всегда резки, грубы, тяжелы, они нарушают при­родную тишину. В романе А.А. Фадеева «Разгром» есть пейзаж: «Влесу было спокойней и глуше: стрекот пулемётов, ружейная трескотня, орудийные залпы казались уже чем-то посторонним, они точно не задевали лесной тишины. Только слышно было иногда, как где-то в глубине, ломая деревья, с грохотом ложатся снаряды» [3], в кото­ром нет противопоставления тишины и звука, есть только описание очередного момента боя, в «Тихом Доне» оппозиция тишина-звук намного сложнее, она предполагает многослойные звукосмысло­вые корреляции. Так описание лесной тишины в эпизоде разведки Листницкого и Бунчука более информативно и экспрессивно, чем у Фадеева. В авторском повествовании отражается восприятие Лист­ницкого, его глазами мы видим пейзаж: подруженьки-берёзоньки, мелколесье, кустарник, краски осени, и именно подчёркнуто-фоль­клорный образ берёзок становится его центром. Этот центр обозна­чен тишиной: звуки войны, страшные, давящие, сюда почти не про­никают, здесь «несказанно тихо». Время замирает, тишина чарует. Точно подобранный эпитет «несказанно» (вызывающий в памяти современного читателя есенинские строки), и глаголы несовершен­ного вида «впитывала», «розовели», создают атмосферу сказочности и длящегося, растягивающегося времени. Листницкий и Бунчук даже успевают рассмотреть пчелу, севшую на медную головку шашки… Но сказку «рвут» звуки боя: «пулемёт взлохматил тишину пронзитель­ным сорочьим чечеканьем, разбрызг воющих пуль пронизал берёз­ки» (1, 284). Точность передачи звучания поразительна. Метафори­ческие образы «взлохмаченной тишины» и пулемётного «сорочьего чечеканья» рисуют звуковую картину боя, создают почти физическое ощущение «ломающейся» сказочной тишины, «ломающегося» вре­мени. Кажется, что подруженьки-берёзки, принявшие «разбрызг» пуль, испытывают человеческую боль. Ссечённая пулей ветка пада­ет, кружась, оставаясь ещё во власти тишины, а люди, спасая свою жизнь, подчиняясь теперь уже посекундному отсчёту времени, мчат­ся в бешеной скачке, подгоняемые непрерывным звучанием пуле-

Образ «расколотой» тишины в повествовательной структуре «Тихого Дона» занимает совершенно определённое место. Во время боя под Стоходом автор констатирует: «Немцы раскололи тишину залпом» (2, 34), во время Вёшенского восстания тот же образ: «Ти­шину мартовского степного полдня, нарушаемую лишь свистом по­лозьев да чавкающим перебором конских копыт, обвальным раска­том задавил гул орудия. <…> Орудийный гул могучей чужеродной гаммой вторгся и нарушил бледное очарование дремлющей в пред­весеннем томлении степи» (3, 202). Звуки войны вторгаются в при­родную тишину, «давят» её, «ломают», разрушают. Тем очарованней кажется эта природная тишина в те короткие часы и минуты, когда шолоховским героям удаётся её послушать. Фантастически нереален пейзаж накануне событий, связанных с Сердобским полком: курлы­канье журавлей «мягко оттеняло, подчёркивало умиротворённую тишину апрельской ночи. В садах густые копились тени; где-то мы­чала корова; потом всё стихло. С полчаса глухая покоилась тишина, лишь изредка нарушавшаяся тоскующей перекличкой летевших и ночью куликов да дребезжащим посвистом утиных крыльев…» (3,

240). Вновь художественное время растягивается, автор даёт читате­лю возможность почувствовать очарование ночи. Но тишина длится недолго: она нарушается вернувшимися на хутор Бахмуткин каза­ками-разведчиками, звучит людской говор, зачинается песня. Запе­вала, словно находясь ещё под впечатлением покоя и умиротворён­ности апрельской ночи, слова весёлой плясовой песни выговаривает устало и медленно, но «задорный» тенорок подголоска взмывает, как птица, увлекает за собой других певцов, и вот уже песня звучит на­пористо, громко, весело, разносясь далеко вокруг в чёрной темноте ночи. А в степи – «прядётся тишина. И ночь – как сказка…» (3, 241).

Причастность человека к вечному, непреходящему ощущается героями «Тихого Дона» в моменты полного слияния с природной ти­шиной. Во второй книге сотня Ивана Алексеевича, оказавшись следо­вать в Петроград, приняла решение идти на фронт. Казаков тревожат сомнения в правильности избранного ими пути. Ночной пейзаж кон­трастирует с состоянием казаков, он мирен и безмятежен. Трижды акцентируется образ тишины (ласковая, мягкая, затем сонная и без- молвие), своеобразная градация передаёт всё усиливающееся воз­действие этой тишины на смятённые души людей, тишина мягко об­волакивает, навевает сон и, наконец, властвует безраздельно. Если в начале ещё чувствуется присутствие людей в звуках, которые издают лошади (звяк треноги), то потом это только природные звуки, не на­рушающие всеобщего сонного покоя. Эти звуки не таят тревоги, не содержат угрозы для людей, как будто казачья сотня устроилась на ночёвку в каком-то совершенно изолированном от остального про­странства месте. Писатель намеренно ограничивает горизонталь: на западе, как граница, – густо-лиловая опара туч. Эта граница создана искусственно, на одну только ночь (утром при красном свете зари, появившись в облаке пыли, эту границу легко преодолеют всадники), но зато в этом пейзаже дана безграничность вертикали: «широкий, углящийся шлях», распростёртый над спящими казаками «стягивает» в одно образное целое целый ряд смысловых противоположностей, проявляющих себя далее постоянно в подобного рода зарисовках: древняя земля и космос, набирающая обороты борьба идей и люди, убаюканные ласковой тишиной… Млечный Путь как напоминание о высшем смысле бытия, о связи времён, которая вот-вот нарушится усилиями и сотни Алексея Ивановича, и тысяч других казаков. У Ма­рины Цветаевой в стихотворении «На заре» есть строки, удивительно созвучные шолоховским:

Тишина весенней степи открывается шолоховским героям и днём. Григорий Мелехов в одиночестве едет в станицу Каргинскую после встречи с подводами, на которых везут в хутор Татарский уби­тых казаков. В «величайшем безмолвии» (3, 265) степного простора (и этого безмолвия не нарушают ни свист сусликов, ни «тржиканье» стрепетов, ни шуршание гонимых ветром стеблей перекати-поля) творится животворящая работа. Изначальная мудрость и целесо­образность природного бытия передана через превосходную сте­пень эпитета (величайшее) и акцентацию отсутствия человеческих голосов и звуков, связанных с деятельностью человека (безмолвие). Герой рассказа И.А. Бунина «Тишина» говорит: «Мне кажется, что когда-нибудь я сольюсь с этой предвечной тишиной, у преддверия которой мы стоим, и что счастье только в ней» [6]. Та тишина, в ко­торую вслушивается Григорий, тоже «предвечная», и она становится слышимой только в степи. Автор словно задаётся тем же вопросом, что беспокоит бунинского героя («До чего это понятно – обожествле­ние природы! Какое это великое счастье – жить, существовать в мире, дышать, видеть небо, солнце! И всё же мы несчастны! В чём дело? В ратковременности нашей, в одиночестве, в неправильности нашей жизни?» [7]), только эти вопросы в «коловерти» Гражданской войны звучат ещё трагичнее.

В четвёртой книге «мёртвым» становится даже природное про­странство: во время отступления Григорий, глядя на «снежные про­сторы исполненной безмолвия степи» (198), вспоминает об одном и том же: об оставленной на чужих людей Аксинье, о детях, об умер­шей Наталье. Время вновь замедляет свой ход, но тишина природно­го пространства навевает не умиротворение и покой, как раньше, а будит болезненные и тоскливые мысли. Бездействие угнетает Григо­рия, дни тянутся тягостные и унылые. Болезнь погружает Григория в сон, временами он теряет сознание, принимая беспамятство как об­легчение, уходя в «мёртвую» тишину забытья от реальности, «от все­го этого крикливого, шумного мира» (4, 204).

Ещё в одном пейзаже четвёртой книги образ природной тиши­ны возникает как что-то отдалённо напоминающее ночные пейзажи первых книг с ласковой и мягкой тишиной, но и здесь подчёркнута кратковременность власти тишины, она ощущается границей между днём, наполненным ревущим ветром, и ночью: «Только перед рас­светом устанавливалась над Обдоньем тишина. Глухо ворковала вода в затопленном лесу… шуршали наклонённые струёй метёлки камы­ша в залитых озёрах… чуть слышно перекликались казарки, сонно посвистывали чирковые селезни да изредка звучали серебряные трубные голоса заночевавших на приволье пролётных лебедей. <…> И снова тишина окутывала Обдонье» (4, 226).

Неприветливое, полночное безмолвие настораживает Григо­рия, когда они вместе с Аксиньей покидают Сухой Лог – их последнее пристанище. Беспокойство Григория подчёркнуто трёхкратным об­ращением автора к образу тишины: «полночное безмолвие царило в хуторе», «не верил он этой тишине и боялся её», «томительные секун­ды длилась тишина» (т. 4, 359), итог – в авторском скупом повество­вании: «Но ни слова, ни стона не услышал он от безмолвной Аксиньи» (т. 4, 360).