Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

Проблема жизнестроительства и жизнепользования – пробле­ма нравственная. Обывательская позиция «От жизни взять все» – для Леонова глубоко аморальна. Излишняя социальная и политическая активность – расточительна. «Животному неведению» должно про­тивопоставить человеческий разум, высшее выражение которого – социализм. В спасительную его миссию Леонов верил: «Только в нашей стране человеку представлена возможность быть не бессо­вестным эксплуататором природы и не бессильной былинкой в ее потоке, а великой направляющей силой мироздания. Для этого он должен подсмотреть таинственную взаимосвязь, объединяющую ее явления в живой, целостный организм, чтобы облегчить и ускорить работу природы в ее стремлении к совершенству» (310).

На пути реализации этой идеи – популярное учение «о биоло­гическом неравенстве особей и, следовательно, о незыблемости уста­новившихся законов человеческого общежития» (347). Не случайно, конечно, умным проповедником этого учения в романе становится жандармский подполковник Чандвецкий: «Вы хотите стерилизовать жизнь, господин Вихров… но абсолютно чистые элементы существу­ют только в колбах химиков и нередко обходятся обществу по цене, делающей их недосягаемыми для широкого потребления» (347).

Молодое поколение среди основополагающих духовных ценно­стей эпохи (напомним, разговор происходит накануне войны) видит «труд и борьбу». Иван Вихров берет под защиту собственно многове­ковой опыт христианства, принимая во внимание его, порою, исто­рическую несостоятельность: «…едва особь становится непригодной для исполнения ее предначертаний, природа запросто отбирает у нее свои дары, в том числе орудия ее воздействия на мир. Деревья, например, плодоносят вдвое сильней с приближением гибели. Абе­ляр же, если помнишь, вовсе утратил свои поэтические способности, после того как…» (387).

Спор о любви – это спор о жизни и перспективах ее. Музейные экспонаты (слепки) – историко-культурный фон этого спора, конца которому Леонов не видел. В оборот вводятся с переменным успе­хом сильнодействующие аргументы: Христос, Спартак, «творец Ис­поведи», Юм, Абеляр, Ромео и Джульетта, памятники Египта, Рима, итальянского Возрождения, «даже Савонарола», «кровопролитные походы Александра» и, наконец, на помощь стареющему профессору приходит молодой комиссар Морщихин: «Ленин как раз и предосте­регал от разрыва между книгой и практикой жизни, от начетчиков и хвастунов. Я хотел бы удержать вас от вредного удальства в отноше­нии к таким неповторимым кладам прошлого, что образовались из миллионов безвестных человеческих раздумий и трудодней» (391). Но и над разрывом между книгой и практикой жизни, над Лениным торжествует Афродита в урезонивающем «вредное удальство» мо­нологе комиссара, выражающего свои мысли совсем по-леоновски: «Вэтой статуе заключена вся ясность античной мысли, вера в красоту человеческого предназначения… тут-то и учтите жестокие условия времени, в которых создавалась эта материнская ладанка предков, повешенная на грудь потомков» (391).

Роман Леонова «Русский лес» художественно воссоздает ту эпо­ху, когда вопрос о жизни и смерти перешел из области риторики в самую насущную необходимость, когда искренность слов «Да, он принимал на себя задачу защиты жизни и, следовательно, ненависть бесчисленных ее врагов» (443) не вызывала сомнения. Когда идеаль­ная норма осознавалась отношением к жизни: выше или ниже ее.

В художественном пространстве произведений Мережковского довольно часто возникают разные образы пауков. Традиционно этот образ активно используется в мифологии, фольклоре и литературе, где он чрезвычайно многозначен и амбивалентен. Именно это осо­бенность образа привлекла писателя-символиста.

С другой стороны, в европейской культуре встречаются образы паука, которые ассоциируются со злом, нечистой силой. Паукообраз­ные существа имеются в изображении низвержения мятежных анге­лов или ада. Такое восприятие этого существа связано с особым спо­собом питания паука, который делает его символом смерти и тлена, а также непостоянства мира, его перерождения. Ханзен-Леви наблю­дает частотность этого образа в русской символистской лирике, где он тоже приобретает дьяволический оттенок. Образы пауков можно найти в произведениях А. Белого, А. Блока, М. Волошина.

Образ паука в произведениях писателя во многом восходит к русской фольклорной традиции, однако ею не ограничивается. В рус­ском фольклоре этот образ тоже встречается, здесь можно вспомнить сказки о мизгире. Он ассоциируется с хитростью, жадностью и же­стокостью. Демонизация образа паука встречается и у Достоевского, однако в символизме образ получает несколько иную интерпрета­цию. Ханзен-Леви отмечает: «Архетипический символ «мира-паука» связан также с образом паутины, окутывающей мир, сковывающей свободу и мешающей познанию истины» [3].

Пауком представляется та сила, которая «есть вечная сила, ко­торою движется страшный паук, со своими железными, окровавлен­ными лапами, и что ему все равно — правда или неправда, добро или зло, жизнь или смерть». Она подобна неотвратимому Року. Рассма­тривая этот образ, нужно помнить, что у греков и египтян паук был символом судьбы, он порой ассоциировался с парками, прядущими нить человеческой жизни, поэтому в произведениях Мережковского он указывает на какие-либо судьбоносные явления. Здесь писатель актуализирует мифологический аспект образа.

Не только сам паук, но и отдельные его черты находили свое символическое истолкование в текстах романов. Так, различные эле­менты описания, которые могли указывать на него, символизирова­ли тот же: «Гроза опять ушла. Тучи рассеялись. Солнце жгло. Томила жажда. Но не было ни капли влаги в этой гранитной и хвойной пу­стыне – только сухие серые паучьи мхи, лишаи, ягели, тощие серые сосенки, затканные мхом, как паутиною; слишком тонкие, часто над­ломленные стволы их тянулись вверх, как исхудалые больные ноги и руки с красноватою, воспаленной и шелушащейся кожей. Между ними воздух дрожал и струился от зноя. А над всем – беспощадное небо, как раскаленная добела медь. Тишина мертвая. И беспредель­ный ужас в этой ослепительно-сверкающей полдневной тишине» (т.2, С. 756).