Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

Рассмотрим для примера сколь типичное, столь и своеобычное претворение «звезды»/«звездопада» у писателя, сумевшего возвести тривиальный, кажется, образ до философического символа.

Реалистическое содержание символа. По сравнению с интерпре­тацией этого образа-символа у большинства деревенщиков в тради­ционно поэтичном значении, он получает дополнительные смыслы в контексте военного опыта не только у таких представителей сим­волического реализма, как В. Астафьев, но и в сугубо реалистической, казалось бы, военной прозе (у Ю. Бондарева, В. Некрасова, Э. Казаке­вича), а также у некоторых западных классиков. Факт предпосылок к формированию символа в прозе о мировой войне следует особо под­черкнуть. Можно предположить, что именно военный опыт, с точ-

Еще в первых послевоенных опытах русской литературы, у В. Некрасова в сугубо, кажется, реалистической повести «В окопах Сталинграда» (1946), возникают предпосылки символического пись­ма, затем в полной мере воплощенного Астафьевым. Речь идет о возрастании роли памяти, в субъектной сфере которой обычные, ка­жется, малые жизненные детали «вырастают во что-то большое, зна­чительное, вбирают в себя всю сущность происходящего, становятся как бы символом» [9, 84].

И наконец третье значение, свойственное русской литературе советского периода, спускает звезду на плечи военного или наград­ной лист, означая повышение в чине (дополнительную звездочку на погонах), боевой Орден Красной Звезды за проявленную доблесть. Вспомним «шифровку» дяди Васи-Сороки в «Последнем поклоне», нарисовавшего в письме с фронта себя с большим погоном, на ко­тором красовалась звездочка. То был разгаданный лишь уже попав­шим на войну Витей Потылицыным знак несбывшейся надежды: дя­дя-танкист мечтал стать командиром машины. Трагизм символики

Еще в самой ранней (после)военной прозе, повести Э. Казаке­вича «Звезда» (1946), традиционное именование обретает сугубо во­енную функцию – это код, условный язык разведгруппы Травкина, проводящей одноименную операцию против отборной танковой дивизии эсэсовцев. «Звезда» – их «позывные для далекой «Земли»» своей дивизии [7, 49]. Диалог Звезды и Земли загадочен для непо­священных: это «странные слова, полные таинственного значения», «таинственный межпланетный разговор» людей, чувствующих себя «затерянными в мировом пространстве» [7, 49–50]. Но «звезда» в се­мантике повести – и традиционный знак любви для радистки Кати, безуспешно в финале посылающей позывные погибшему Травкину. Одиночеству разлуки вторит, как затем у Астафьева, мотив падающей звезды: «И с ужасом Катя вдруг подумала, что, может быть, бесполез­но её сидение здесь, у аппарата, и её бесконечные вызовы “Звезды”. “Звезда” закатилась и погасла» [7, 90].

В поэтике Астафьева спустившаяся на землю, закованная в ме­таллические доспехи звезда – и скорбный символ на могиле погиб­шего за Отчизну воина, как в прологе его современной пасторали «Пастух и пастушка». Впрочем, символ, стертый безжалостным вре­менем, не пощадившим ни воина, ни его надежды и любовь. «Мо­жет, была когда-то на пирамидке звездочка, но отопрела» [2, III, 7]. Скорбный мотив исчезновения – знака памяти с могилы погибшего – предваряет будущие утраты героя, потерявшего и волю к жизни, и женщину, которую полюбил. «Да и была ли ты, Люся? Была ли?!», – отделяется от мира и собственной памяти смертельно раненый вой­ною лейтенант Костяев [2, III, 129].

В лирико-философской миниатюре «Звезды и елочки» из книги

«“Изба пуста. Изба пуста…” — билось у меня в голове, и я все смотрел неотрывно – в деревенских улицах мелькали красными пят­нышками звездочки на темных углах, то единично, то россыпыо, и вспоминались мне слова, вычитанные недавно в военных мемуарах о том, что в такую тяжкую войну, наверное, не осталось пи одной се­мьи в России, которая не потеряла бы кого-нибудь…» [2, VII, 58].

Однако – обо всем по порядку. Ведь в повести Астафьева о люб­ви и войне картина звездопада, где только и проявляется этот сим­вол, – это финальная доминанта, знаменующая высокое и печальное торжество Памяти в её животворящем свете и восполнимых лишь ею утратах. Во всем остальном повествовании – о госпитальных буд­нях и драмах, о встрече и нарождающемся чувстве влюбленных, их недолгих встречах и вечной разлуке – звездопада как такового нет: только яркие и манящие звезды на высоком небе мечты…

«Шелковый платочек, и на заднем плане деревья, точно с карти­ны Фрагонара. Расплывчатые контуры рисунка искусно создают впе­чатление грусти, а вдали развевается платок возлюбленного, кото­рый машет из окна почтовой кареты, все отдаляясь, но не становясь от этого меньше. Чуть тронутые золотом зеленые листья фрагонаров­ских деревьев, и нежная, маленькая рука держит платочек, розовая ручка, созданная для ласки. Предлагавший все это великолепие чело­век как-то странно посмотрел на нее…» [5].

Поначалу в повести Астафьева «Звездопад» (1960–72), через историю встреч в госпитале и первой любви раненого солдата Миш­ки Ерофеева и медсестры Лиды, оживает символика света, предваряя романтическое значение «звезды». Вынесенное в заглавие произве­дения именование символа в последующем развитии истории любви актуализируется лишь в своей наиболее позитивной части, связан­ной с семантикой света. По сути такое значение соответствуют изна­чальной этимологии слова:

«Звезда. Общеслав. Исходное *gvoizda (oi > ě > е, g > з — суф. про­изводное от той же, но «звонкой» основы, что и цвет (< *kvoitъ)… Бук­вально — «то, что светится, светило» (ср. др.-прус. svāigstan (вин. п. ед. ч.) «сияние, свет, блеск», др.-осет. zvestæ «серебро» и др.)» [12].

Каждое сердце обновляет ее…» [2, II, 183].

Заметим соединение названия повести, несущего семантику света звезды, озаряющей небо, и (в первых же фразах) – рукотвор­ного света (лампы), постоянного затем у Астафьева. Вспомним «Оду русскому огороду» или, к примеру, «Печальный детектив», где имя дочери Сошнина, Света, символически соединяется со светом лампы, сопутствующим вдохновляющему героя чтению, просвещению, до­брым помыслам, что озаряют тусклое существование малого челове­ка. Такая интерпретация необычна для деревенской прозы с ее ори­ентацией на свет естественно-природный. К примеру, у Распутина в «Последнем сроке» умиранию старухи Анны сопутствует мотив элек-

В кульминационной сцене прогулки влюбленных и их сближе­ния появляется упоминание о звездах, сопровождающееся мотивом исчезновения тусклого света гаснущих в городе окон: «Ночь была яс­ная и звездная. В городе лишь кое-где тускло светились окна, но и они гасли одно за другим. Город, разрушенный в центре, с кое-как прибранными и подметенными улицами, утомленно затихал. Вско­ре он и вовсе погрузился в темноту» [2, II, 231]. Звезда – тусклый свет окон – постепенное исчезновение света – темнота. Выстраиваемый ряд предваряет возможную разлуку, предупреждая о несбыточно­сти мечтаний в военном расколе. Однако до того еще далеко, и влю­бленные, как им свойственно во все времена, отдаются созерцанию звездного неба:

Подобная множественность символа и проекция его в бесконеч­ность повторится затем в финале повести о первой любви, где такое расширение будет не только пространственным, но и сверхвремен­ным в своей устремленности в беспредельность мироздания и его вечных ценностей.

Однако в сюжетной «реальности» повести намечается слом сим­вола. Точнее, в дальнейшей беседе героев – вскоре после разговора с Мишкой Лидиной матери, спустившей его с небес на землю преду­преждением о социальной, физической неполноценности и потому неспособности обеспечить семейное счастье. Вот почему разговор сбивается с заданной Лидой романтической ноты, переходя на на­рочито грубое отторжение Мишкой надежды, которую сулят «добрые звезды». В ответ на нежелание Мишки делиться разговором с ее ма­терью Лида называет его воином с «железным характером»:

– Может, и есть, да не про нашу честь!

– У-у, какой ты грубый! – опечалилась Лида. – Я знаю, почему ты так…

– Миша, ты так и не скажешь, о чем вы говорили с мамой?

– Так и не скажу!

– Ну что ж! Ты настоящий мужчина и воин! – тряхнула она меня за отворот бушлата. – Характер твой железный, и тайны ты умеешь хранить. А я слабое созданье женского пола. И прошу тебя все-таки загадать со мной вместе звездочку. Во-он ту, рядом с ковшиком ко­торая…