Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

подбитый беспилотник. // Нас кто-то отловил и запер, / прошла меч­та, осталась мрія, / и этот плотник нынче – снайпер, / и с ним жена его – Мария» («Война предпочитает гречку…») [19, 139]. В российской версии контаминации высокого и низкого Кибиров использует тот же набор средств, от священных образов до полуукраинской мовы, ког­да переживает духовное поражение: «Пытаясь прыгнуть выше носа, / Затылком грохнулся об пол. / Ну что, допрыгался, козёл? / Что, доу­прямился, осёл? / Но какова цена вопроса / “Чому я всё же не орёл?” // Так, на лопатках на обеих, / Как труп в пустыне, я лежу / И только вверх теперь гляжу» [25, 33]. Высокое призвание поэта не сбылось, «труп в пустыне» взывает через пушкинского «Пророка» к библей­скому Исайе с горящим углём в устах [Ис. 6: 6–7], но до очиститель­ной операции дело не доходит. Кибировская игра передаёт отчаяние, кабановская дышит надеждой.

ческого рода на мужское и женское начало, как и всего живого мира в среде млекопитающих, легло в основу по существу чуть ли не глав­ного сюжета мирового искусства – воссоздания любовного чувства, страсти, тяги одного существа к другому, то есть миф любви и смерти является одним из самых базовых в мировом искусстве. Так что се­годняшние поползновения либеральных идеологов разделить людей на 30 с лишним половых различий убивают искусство и все, что с ним связанно, на корню, от него почти ничего не останется.

принимаемой реальности помимо действия инстинктов и рефлек­сов, а во-вторых, не совсем понятно, почему данные «слепки» ре­альности имеют аналогию и соответствие тому, что может быть названо объективной стороной жизни. И, в-третьих, возникает во­прос о «базовости», правильности отраженной картины мира: что, в конце концов, является критерием данной объективности и каковы механизмы ее верификации? Мы помним, в общем-то, абракадабру марксизма, который утверждал, что практика является критерием оценки мыслительной деятельности человека (точкой нахождения «истины» – говорили классики). Но многие идеальные представле­ния никак не могут быть проверены при помощи той или иной прак­тической деятельности, так как невозможно и вообразить себе, как, к примеру, теория «большого взрыва» может получить свою матери­альную верификацию. Она подтверждается только другими идеаль­ными утверждениями. Таким образом и живет сегодня мир большой и сложной науки. Он, разумеется, допускает разнообразные выходы к практическим результатам и определяет тем самым развитие но­вых технологий, но впрямую у нас нет доказательств, что все, что мы придумываем и создаем, связано с правильностью наших идеальных построений. В этом один из парадоксов и одна из тайн современного естественнонаучного знания.

первобытных людей) и несет в себе момент отвлеченности или иде­альности. В сознании человека формируется устойчивая связь между конкретностью и его образом, то есть воображаемым слепком отра­жения действительности.

И здесь нам для углубления в проблематику, обозначенную в названии статьи, придется обратиться к анализу самых древних, мифологических, структур, формировавшихся в пракультуре вос­точных славян, к которым имеют прямое отношение русские как эт­нос. И здесь, как это известно в науке, важнейшую роль в развитии культуры и самосознания народа играют эпические формы воссозда­ния действительности.

христианизации славян. Возможна лишь реконструкция основных элементов славянской мифологии на базе вторичных письменных, фольклорных и вещественных источников. <…> Все эти данные от­носятся в основном к эпохам, следовавшим за праславянской, и со­держат лишь отдельные фрагменты общеславянской мифологии» [1, 5] (авторы предисловия Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топоров). Харак­терно, что один из крупнейших исследователей славянского мира и славянской культуры последних лет А.С. Мыльников свои выда­ющиеся работы так и формулировал: «Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы», поскольку нашего собственного набора письменных и иных фиксированных свидетельств по всему много­образию древне-славянской, включая славяно-русскую, ойкумены не существует, кроме как европейских и весьма опосредованных к тому же, с прибавлением, пожалуй, ряда труднодоступных византийских источников.

ша-море, огонь-влага, весна-зима, солнце-луна, близкий-далекий, ста­рый-молодой, жизнь-смерть и т.д., и главное – систематизированное