Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

В леоновской «Пирамиде» в далёком будущем происходит ги­бель двухполярного мира, пронизанного ненавистью, а резидент дья­вола предполагает, что и «коммунизм – это наконец-то взорвавшаяся Н а г о р н а я п р о п о в е д ь» [3, 598]. Человеческую дурь последней войны в «Пирамиде» не выдержали именно совершенные машины, ударившие в спину воюющим армиям, но сами себя погубившие в междоусобице.

Впрочем, нисхождение в ничто, расчеловечивание, ложь, как основа цивилизации, не блещут новизной. Своё огорчение от потом­ков испытывал ещё Гесиод, живший предположительно в «конце VIII или начале VII в. до н. э.». [10, 62]. А прообразом современных СМИ, пытающихся навязать своё видение мира, могли быть и музы древ­негреческого поэта, похвалявшиеся таким образом: «Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду / Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем» [Там же]. По существу, уже здесь ука­зано на неравноценность отрицательного и положительного полюса в человеческой жизни. Первичной оказывается ложь, своеобразное уравнение противоположностей (А = не-А), поданная в упаковке «чи­стейшей правды». Чтобы рассказать правду, надо ещё хотеть это де­лать, а ложь – всегда пожалуйста. Да и презрение муз олимпийских к простому народу ничуть не уступает в своей ненависти к низам не­которым представителям современной элиты: «Эй, пастухи полевые, – несчастные, брюхо сплошное!» [Там же]. В головке муз не уклады­вается, что пастухи кормят народ пищей, а они чаще всего – ложью.

Третье начало В.Б. Смирнов не вводит, но добавляя модусы двум основным, заявляет, что «неосознанное бытие ничем не лучше, чем сознание вне бытия» [7, 6]. Сознание вне бытия можно отнести к Богу, неосознанное бытие к отсутствию разумной системы, а, возвра­щаясь к нашему примеру, можно сказать, что непрочитанный текст ничем не лучше непроявленной интонации или интерпретации. Автор затрагивает противоречие двузначной логики в древнем во­просе о происхождении зла на земле: «<…> Бог и Дьявол. По-моему, это два космических антимира, противостояние которых, вечное как жизнь, потрясает человечество, выражаясь в менее или более крово­пролитных войнах. Война – это не божье наказание, а дьявольское наваждение» [7, 6]. Возможно, следует сказать точнее: это мир и ан­тимир, и то, что они не аннигилируют, говорит о том, что их совмест­ное бытие не подчиняется двоичной логике, где А и не-А =0. И сразу вспоминаются дискуссии героев леоновского романа-наваждения о взаимодействии противоположных начал: «Сильнее всех подкован­ный в науках, студент второго курса Никанор, по аналогии с двойны­ми звёздами, высказал смелую догадку насчёт Добра и Зла, будто не одно-единственное, а целых два равноправных и взаимополярных начала своим вращеньем вкруг третьего надмирного и лишь мате­матически помышляемого суперобъекта балансирно обеспечивают гармонию вселенной» [2, 62–63]. Этот математически помышляе­мый объект мысленно попытался изобразить ещё Климент, родона­чальник апофатического богословия: «Чтобы представить себе, что такое бог <…> необходимо сначала абстрагироваться от физических

Очень интересны приводимые автором строки из мемуаров ря­довых немцев. Их взгляд порою оказывается точнее заявлений боль­ших стратегов. Немецкий водитель танка Генрих Метельман увидел исчезающую точку в шестидесятилетней старушке, ночью подры­вавшей немецкую технику. Маленькая, сутулая до того, что кажется горбатой, но с саперной лопаткой и миной встаёт на пути танкового соединения, рвущегося к Сталинграду, пророчащая безмерность сил, вставших на пути агрессора. С холодным презрением она принимает смерть. Успевает сказать, что у неё три сына в армии. Вырывает пет­лю у палача, и сама накидывает её на шею. Это уже предваряет то, что «рабочие заводов «Красный Октябрь и «Баррикады» 2 октября бутыл­ками с горючей смесью подожгут 48 танков, а потом вольются в части Красной Армии» [7, 285].

Смирнов говорит о первичности зла: «Мне же кажется, что рань­ше самозародился Сатана вместе со своей дьявольской сворой, несу­щей в мир зло. А Бог появился позднее как противоядие Дьяволу и всей его сатанинской нечисти» [7, 6]. Предположение о первичности зла было высказано ещё в зерванизме, согласно которому добрый и злой бог – близнецы-братья, зародившиеся в чреве верховного бога времени Зервана, который «дал обет даровать власть над миром тому, кто появится на свет первым. Ормазд (добрый бог – В.В.) пре­дугадал мысли Зервана и поделился своим знанием с Ахриманом, а тот, разорвав чрево Зервана преждевременно вышел на свет и назвал себя Ормаздом» [5, 467]. Зло, именующее себя добром, как это остро современно, и вполне проецируется на предысторию и начало Вели­кой Отечественной войны. Зерван из мифа самозванцу не поверил, проклял его, но «вынужден был уступить царство над миром Ахри­ману на девять тысяч лет» [Там же]. Два изгоя Версальско-Вашинг­тонской системы Германии и СССР в двадцатые и тридцатые года ХХ века быстро нашли общий язык. С одной стороны СССР предоставил Германии свои территории для подготовки кадров немецкой армии, с другой стороны, немецкие инженеры и технологии тоже оказались полезными для индустриализации СССР. Два однопартийных госу­дарства претендовали на исключительность, душили инакомысля­щих, были настолько похожи, что оберштурмбанфюрер Лисс из ро­мана В. Гроссмана «Жизнь и судьба» недоумевает над причинами их вражды и пророчески замечает, что побеждённые останутся в победе победителей. В этом замечании сквозит намёк на цикличность по­бед и поражений. Исключительность национализма и интернаци-

Да, СССР был тоталитарными государством, но в слове «тота­литаризм», как полагает Смирнов, надо выделить изначальное здо­ровое ядро. Всякое государство, желающее себя сохранить, должно стремиться к тотальной целостности своей культуры, социальной структуры и идеологии, когда приходит плюрализм, когда целое рас­сыпается на части, государство рушится. Перестройка Горбачёва пре­красно иллюстрирует этот тезис. С другой стороны, право наций на самоопределение в своём крайнем выражении переходит в самоу­ничтожение: «всякое послабление нацизму, малейшее заигрывание

Следуя мифу о первичности зла злое начало – Адольф Гитлер – переиграл Сталина и даже сумел в глазах некоторых (например, Д.С.Мережковского) показаться добрым началом, выступившим яко­бы против безбожной власти большевиков. Время в ХХ столетии тек­ло заметно быстрее, чем в первом тысячелетии до нашей эры эпохи зерванизма, и 9000 лет власти Гитлера уложились в 12 летний отрезок истории. Победителям ироничная история отвела ещё 46 лет, когда распался Советский Союз. Вполне обоснованно и с очевидными па­раллелями к современности Б.В. Смирнов полагает, что «если бы ‘бо­гатый’ империалистический блок, хотел уничтожить ‘нищую’ Герма­нию, он мог бы задушить её одной экономической блокадой» [7, 21]. Но такой блокады США и Великобритания не предприняли. Причины общеизвестны: буржуа не могли отказаться от своих дивидендов и рассчитывали направить удар Германии на Советский Союз.

Взаимодействие одураченных масс и вождей в романе выстра­ивается по схеме: «войн затевают не народы, а правители. Но воюют народы, расплачиваясь за навязчивые идеи и амбициозные авантю­ры властителей своими жизнями» [7, 6]. На наш взгляд, Смирнов не­сколько преувеличивает роль вождей. Самый сильный вождь без под­держки или молчаливого согласия большинства населения ничего не сделает. Дело не только в необходимости определённой идеологи­ческой и психологической подготовки. Связанность больших людей (вспомним путинское: работаю «как раб на галере») со всей совокуп­ностью социальных групп подчеркнул Л.Н. Толстой: «Чем выше сто­ит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределённость и неизбежность каждого его поступка <…> Царь – раб истории» [9, 10 – 11]. Получается, что великие исторические де­ятели – «суть ярлыки, дающие наименованию событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием» [9, 12]. Им только кажется, что цепь причин и следствий они развязывают

Б.Ф. Поршнев полагает, что война и алогизм отнюдь не психо­патология, а нечто глубинное в поведении человека и называет два кардинальных отличия человека от животных, совсем не красящих венец творения природы: «Во-первых, люди единственный вид, вну­три которого систематически практикуется взаимное умерщвле­ние. <…> Во-вторых, столь же странно на первый взгляд прозвучит утверждение, что люди – единственный вид, способный к абсурду, а логика и синтаксис, практическое и теоретическое мышление его дезабсурдизация» [6, 424]. Оказавшись в безвыходном положении,