Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

заданный Григорием Гаранже: «Войне чем укорот дашь? Как ее унич­тожить, раз извеку воюют?» (5 II, 342).

щая в душе героя, превращает его жизненный путь в цепь подъемов и падений. Это – известный по русской классике прием проникно­вения в душевный мир человека. Шолохов изображает непрерывное движение героя от света к тьме и от тьмы к свету, совершаемое в по­исках духовной полноты и равновесия. Но долго жить жизнью, кото­рая дробит совесть на мелкие осколки, быть между двух полюсов, не­возможно. Победа над злом безусловна, если человеческая личность наполнена светом, что и «во тьме светит» (Ин. 1, 4–5). Поэтому так тянется Григорий Мелехов к свету, а такие проявления светоносной силы, как природа и дети, все более выступают в сюжете бытийными знаками, в которых ему открывается расстояние между собственным существом и миром в его истине и красоте.

себя в борьбе с разрушительной моралью, коллективным эгоизмом воюющей массы. С другой стороны, война совершает в нём перево­рот. У Мелехова открывается обостренное видение вещей и явлений. «Все в жизни обретало для него какой-то новый, сокровенный смысл, все привлекало внимание. На вновь явившийся ему мир он смотрел чуточку удивленными глазами, и с губ его подолгу не сходила просто­душная, детская улыбка, странно изменявшая суровый облик лица, выражение звероватых глаз, смягчавшая жесткие складки в углах рта» (5, II, 563). Так изображает Шолохов это пробуждение у Григория дремлющих, сокрытых где-то в глубине себя душевных сил.

нешним этапом мировой истории. В этом значении, христианскому реализму, принимающему войну в установленных русским нацио­нальным сознанием пределах, отдает дань в своих размышлениях о. С. Булгаков [7]. Понимание им войны находится в центре его религи­озной антропологии. Война – одно из свершений Апокалипсиса, про­явление несовершенства земного миропорядка. Булгаков различает две стороны войны: субъективно-человеческую и объективно-исто­рическую. Для него война есть «трагическое действо, в котором про­является как высшие, так и низшие свойства человечества» [7, 156]. Здесь, по мысли богослова, вступают в противоборство, сверхъесте­ственные силы добра и зла. Философ объяснял причины и смысл во­йны в категориях религиозного сознания. Поэтому военная эпоха сравнивается с евангельским Страшным Судом. Отвергая пацифизм и толстовское непротивление злу, он обнаруживает в реалиях войны не только страх и страдание, но и присутствие мужественного духа, героизма, раскрытие духовной природы личности: «В войне откры­ваются человеку его глубины, как и во всяком великом испытании» [7, 161].

волюция, гражданская война у Шолохова во многом лишь сгущают до жуткого, отталкивающего концентрата то, что существует в мирном состоянии в самой природе человека и вещей этого мира: импуль­сы разделения, вытеснения, страстной самости, издевательства над человеком, злобы и убийства… Мир (курсив С.Г. Семеновой. – А.Д.) скручивается своим жгутом противоречий и борьбы – раскалившись, вылезут они в гражданском противостоянии, дойдут до гомерическо­го «кроворазлития», неистового взаимоистребления, полного разру­шения прежнего уклада жизни» [8, 543–544]. Исследуя шолоховский подход к проблеме войны и мира, литературовед-философ выявляет её христианско-этическую подоплёку. По словам Семеновой, «Мир и война – состояния относительного, видимого здоровья (с загнанной внутрь хроникой) и острой болезни одного организма. Диагноз обеих фаз недуга по большому счету один: определяется он той централь­ной мировоззренческой оппозицией, которую Федоров определял как родственность – неродственность, притом что родственность есть и самое натурально глубинное и неотменимое отношение меж­ду людьми, детьми одного отца, небесного и земного, и вместе самое искажающееся, вплоть до своей противоположности, даже в теплом и сокровенном своем ядре – семье и общине» [Там же, 544].

бесславной войне против русского народа…» (5, II, 229). Так выявля­ется существо «трагического историзма» (Г. Флоровский), который стал сущностным свойством шолоховского реалистического метода, связанного своими корнями с национальной памятью, ментальными основаниями русской жизни.

её трансцендентной, инобытийной завершенности. «Великая правда “Тихого Дона” (сам Шолохов говорил, что вся его цель – “большая че­ловеческая правда”) – правда, роднящая его с гомеровскими и шек­спировскими творениями, заключается в том, что в его героях, если мерить их вековыми, или, вернее, “вечными” понятиями, постоянно и поистине смертельно борются Божеское и сатанинское, дьяволь­ское…», – отмечал В.В. Кожинов [11, 146]. Семантическое поле «прав­ды» включает социальный и религиозный контекст, в котором она сближена с понятиями истины и благодати. «Правда» и «истина» в русской языковом сознании перешли из разряда слов, характеризую­щих посюсторонний мир (правда как суд и закон, истина как знание о сущем) в разряд слов, посредством которых стали говорить о ду­ховной реальности герои древнерусской литературы и классики XIX века. У Шолохова мотив правды (в связке правды народной и прав­ды личной) формируется во взаимодействии с другими мотивами, усложняющими и развивающими его семантику: путь, судьба, суд­ный день, крест, свет, сердце. С проявлением воли к правде связа­ны внутренние поиски Григория Мелехова. В душе героя постоянно конфликтуют духовное с плотским. Григорий, подчиняясь злой воле, «опалённый слепой ненавистью» к красным, захватившим казачьи земли, отстраняется от Правды, которая была дана ему изначально: «Одной правды нету в жизни. Видно, кто кого одолеет, тот того и со­жрет…» (5, II, 138). Как следствие – преступление законов правды. Ав­тор мотивирует безрассудные поступки героя смещением психики в область бессознательного, тем, что, «инстинкт властно и неделимо вступал в управление его волей» (Там же, 198). Абсолютной правде противопоставлена субъективная правда, поскольку ее смысл реля­тивизируется, сводится героем к собственному взгляду на правду. «Жизнь оказалась усмешливой, мудро-простой. Теперь ему уже каза­лось, что извечно не было в ней такой правды, под крылом которой мог бы посогреться всякий, и, до края озлобленный, он думал: у каж­дого своя правда, своя борозда» (Там же, 168). Герой «Тихого Дона» уходит от правды, направленной к его воле и сердцу, за что в даль­нейшем будет осужден внутренним судом – пробудившейся сове­стью. Неслучайно началом прозрения стал разговор с Гришакой, для

щуюся на Св. Писание. Христианский мотив (точнее – целый сгусток мотивов), который является основой смыслового сюжета романа, вы­ступает в функции повествовательной модели, восходящей к архети­пическому противостоянию Добра и Зла, Божеского и Дьявольского. В цепи событий и поступков Григория Мелехова – приливов и отливов веры в смысл жизни, усилий воли к пониманию нравственной прав­ды – мы видим ассимиляцию одной из составляющих христианского учения о человеке. Это сила собранного в себе внутреннего чувства, воплотившаяся в понятии свободы твари или – на философском язы­ке – свободы человеческой воли. Включение вместе со свободой воли таких слагаемых этого мотива как воля, свобода и вольность в число ведущих в системе художественного языка Шолохова представляется закономерным. Страстную силу воли называет Н.О. Лосский, русский религиозный философ, автор книги «Свобода воли» (1925), в ряду ос­новных качеств национального характера. «Своеобразное проявле­нием волевой силы русского народа мы находим в казачестве с ха­рактерной для казаков лихостью и молодечеством» (12, 264) – так он формулирует свою идею могучей силы, волевой энергии народа, его внутренней правды, приводя исторические примеры (Аввакум, Петр I, старообрядцы). Другой русский религиозный философ – В.В. Зень­ковский, рассуждая о свободе как основной силе человеческого духа, пишет: «Это есть функция нашей свободы, субъектом которой и яв­ляется наше “я” (в его глубине). Дар свободы сообщает нашему “я”, нашему духу эту способность выбирать между добром и злом, и мы только в той мере ответственны за наши поступки, в какой мы сво­бодны» [13, 274].

собен выбрать между добром и злом. Возможность самоопределения к добру необходимо предполагает и свое противоположное – воз­можность самоопределения ко злу» [14, 82–83]. В этой свободе твари видится смысл конфликтов эпохи войн и разрушений, воссозданной Шолоховым в «Тихом Доне» и в других произведениях. Злодеяниям, греховным помыслам и порокам в его прозе противостоят начала, определяющие земное предназначение человека в русском нацио­нально-православном мировоззрении: добро, стремление к справед­ливости и истине. Мотив пути, дополнен семантикой странствования в поисках правды. Пересекаясь с близким ему мотивом испытания (от очерка зарисовки 1923 г. «Испытание» – до «Судьбы человека» и последнего незавершенного романа «Они сражались за Родину»), осложняется идеей духовного возрастания. Весь рассматриваемый мотивный комплекс, связан с онтологической идеей «свободы чело­веческой воли», восходящей к архетипу свободы, и является его транс­формацией. Варианты и вариации этого мотива рассыпаны по тексту «Тихого Дона» и последующих произведений Шолохова, поэтому его можно отнести к ряду ключевых мотивов, центральных идей шоло­ховской художественной антропологии. В критике до сих пор звучат неоднозначные, противоречивые суждения о свойствах и источни­ках образных решений Шолохова. Не раз подчеркивалось, что писа­тель равнодушен к религиозной стороне жизни, сосредоточен лишь на социально-психологическом смысле поступков и действий персо­нажей. Этому способствует, на наш взгляд, поверхностная трактовка мотивов-событий и мотивов-характеров, составляющих внутренний контекст его повествовательной системы.