Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография
.pdf
31
Роман Самсонова гуманистически-идеологический, политическое украинство показано как нацизм в чистом виде – как уверенность в изначальной культурной, духовной, государственной неполноценности русских. За «вольнолюбием» стоит злая жажда власти,
самоутверждения, архаическая агрессия, единение в ненависти, украшенное вышиванкой. Напротив, шахтёрский инстинкт «держаться за
землю», вживление в её хтонические недра – это глубинное чувство
родины, корни достоинства, залог стойкости. Природный «примитив» противостоит примитиву эстетизированному, значимость языка в борьбе за право жить по-своему первостепенна, даже если не
очевидна – так жажда воздуха осознаётся при перерывах дыхания.
Энергия языка духовная, витальная, волевая.
б) поэзия: русский язык – условие самобытности
или независимости?
Положение русскоязычной поэзии на Украине – вопрос не двойной лояльности, но духовной самобытности в условиях резервации.
Суть даже не в ограниченном культурном присутствии в рамках государственных квот в печати и вещании. Необходима ментальная автономность от давления общего русско-украинского дискурса, который
мнит себя революционным – отрекающимся от «совка», освобождающимся от российского влияния вместе с русским менталитетом.
Особенно когда русский менталитет переживает духовный кризис
везде – в России и зарубежье, теряя эвристическую энергию, волю к
независимости от любых навязанных авторитетов – от закосневшей
классики до интеллектуальной моды. Самобытность – это правота
одиночества, поиск в себе ответа на больные вопросы времени.
Самое естественное, хотя и непростое – независимость от державной идеологии, что в традиции критической русской литературы.
Вызов «русской весны», когда солидарность с родиной потребовала
определиться в отношении к России, драматичен, но ещё не трагичен, поскольку патриотизм не только органичен, но диктует простые
решения и даже гарантирует поэту особое место в общих рядах. Так
В. Рафеенко (1969 г. р.), лирик, интеллектуал, автор абсурдистской
прозы, уехал в 2014 году с Донбасса, а в 2018 году перешёл в знак
32
протеста с русского языка на украинский, тем самым расширив круг
читателей. Трагичным было бы переформатирование ментальности
– в приоритетах чувств, ценностей и открытости иному. Образное
мышление, строй стиха не ломаются – меняется самоощущение поэта в социальном пространстве-времени. Встаёт вопрос ценности
языка.
Для поэта советской генерации это вопрос не звучал. Б. Чичибабин (1923–1994), всю жизнь числившийся в «антисоветчиках», переживал распад СССР как катастрофу. Харьковский русич не отрекался
от братства народов («Я родом оттуда, где серп опирался на молот…»,
1992) и пронзительно переживал угрозу общему сосуществованию:
«И я тоски не пересилю, / сказать по правде, я боюсь / за Украину и
Россию, / что разорвали свой союз» («А я живу на Украине», 1992) [39].
Отношение к национальной культуре у Чичибабина было самым трепетным: «и мне без песен украинских / не быть, не жить, не умирать»
[39]. Эмигрант Бродский, напротив, поразил всех категоричностью в
оценке мовы, он не видел никаких перспектив в отделении Украины
– именно из-за предательства русского языка: «С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи! / Только когда придет и вам помирать, бугаи, /
будете вы хрипеть, царапая край матраса, / строчки из Александра, а
не брехню Тараса» («На независимость Украины», 1991) [8]. Поэт погорячился, но суть в том, что в «строчках» Пушкина дышит та самая
«всемирная отзывчивость», в которой видел свойство русского гения
и всей национальной культуры Ф.М. Достоевский. Фонетика, мелодика, лексика, гибкая грамматика, свободный синтаксис, чуткая переимчивость, ассимиляция иного и разного обусловили адекватность
русского языка как инструмента мышления и способа высказывания,
родившего литературу глубоких чувств, великих, трагических тем,
непредсказуемых идей и художественных решений.
Украинская поэзия замечательна проникновенным лиризмом
чувств. Мартовская публикация стихов С. Жадана в переводе А. Пустогарова, видимо, была откликом на разразившуюся беду. Стихи
передают экзистенциальное напряжение, найдена интонация общения-сообщения боли и беспафосного утверждении надежды, она – в
сбережении души.
33
Снега ждать, словно конца войны.
Теперь это твой свет – держись за него и храни.
Теперь привыкай к нему – обними, обними.
Лишь ветка чернеет средь этой зимы.
Похожа на букву, написанную от руки.
Мужчины стоят у реки,
Огонь зажигают, вглядываются в глубину.
Из этой зимы запомню тебя одну.
[15].
Так чекати снігу, ніби кінця війни.
Тепер це твоє світло –
тримайся та борони.
Звикай тепер до нього, обійми, обійми.
І лише гілка чорніє серед цієї зими.
Схожа на літеру, писану від руки.
Зійдуться до озера чоловіки,
запалять вогні, задивляться в глибину.
Я запам’ятаю з цієї зими тебе одну.
Херсонский киевлянин А. Кабанов (1968 г. р.) всегда был против агрессивного украинства и не боялся сказать это в лицо: «я бы
рукопись сжёг, если рукопись пахнет войной, / Якимчук, Жадана, Рафеенко и прочие книжки» [19, 167]. Тем трагичней его переживание
обрушившейся ситуации. Первый отклик на начало СВО опубликован в сети «В Контакте» 27 февраля. Протест высказан ассоциативно – издёвкой над мирным весенним пейзажем А. Саврасова «Грачи
прилетели». Игра с хрестоматийным образом выстроена по модели
«культуры отмены» – разрыва с общим прошлым, которое видится
«миролюбивой колонизацией», и в ней повинны все: «Ты помнишь
картину – грачи прилетели / в советском учебнике для папуасов, / я
34
помню картину – грачи улетели, / грачи улетели, и умер саврасов»
[20]. Поэт надеется на разрешение беды, на воскресение души, символ которого – церковь на полотне: «Когда я проснусь в обескровленном теле, / исполненный всех примиряющей силы, / и ты мне напомнишь: грачи прилетели, / а мы их – не звали, а нас – не спросили.
// Тогда я надену косуху-шиповку / и вам намалюю другую картину:
/ грачи возвратились в свою третьяковку – / оставив в покое мою
Украину». Стихи, как и у Жадана, выстроены как мысленный диалог
с неназванным «ты» – так уходят от публицистики, так заклинают не
столько дорогого сердцу собеседника, сколько самих себя.
Личность поэта раскрывают ответы на болезненные вопросы в
интервью 2016 года [21]. Прежде всего он дорожит независимостью
от всех – от государственных квот, от западных и российских донаторов: с 1991 года «ни одна институция зарубежная, ни один фонд зарубежный никогда не давали грант русскоязычным авторам в Украине.
Напрашиваться на российские гранты для меня в этой ситуации немыслимо». Кабанов помнит, что центробежные процессы начались
на Украине с объявления независимости, и не видит светлой перспективы: «Мы и поколение наших детей попали в цугцванг, когда
любой твой ход только ухудшает ситуацию». Причина – в духовном
разноречии этносов, украинизация под лозунгом «єдина мова, єдина
нація, єдина країна» не хочет признать: перед ней «иная ментальность, иная культура. У нас очень много своих внутренних разборок
по принципу языка и всего остального. Есть нации, которые объединяют, притягивают к себе все хорошее, а мы при том, что страна прекрасная, красивая, и люди хорошие <…> делимся на какие-то гетто
по принципу языка, еще на какие-то гетто, и этот разброд и шатание
не работают на страну, на развитие государства, на смену качества
интеллектуального человеческого материала». Идеологическое ожесточение безумно и бесчеловечно: «Должно быть объединение только по здравому смыслу. Для меня дико и чудовищно, когда в 21 веке
люди грызут горло друг другу по принципу языка, находясь в экономической разрухе. Я думаю, достигнув какого-то уровня, какого-то
благоденствия, мы уже не будем касаться вопросов языка, потому что
люди, которые обретают экономическую свободу, чувство достоин-
35
ства, уже никогда не опустятся до того, что немецкий язык – это язык
нацистов и Гитлера. А русский – язык Путина? Нет, это наш язык».
Самобытность поэта обеспечена этикой – ответственностью и отзывчивостью: «Я привык к каждому отдельному случаю подходить с точки зрения собственного понимания о добре и зле. Например, ко мне
обращаются наши украинские дети, которые голодают на Донбассе,
и если у меня есть какие-то деньги – я могу помочь. И человек, имеющий “жизненную позицию”, тут же мне напишет, что я змеенышам
сепаратистским корм в ротик засовываю. Люди, понятно, делятся на
умных и тупых. Тупые – у них нет вопросов, они на все знают ответы.
Они делятся по принципу религии, языка. Это огорчает. Каждый автор заточен Господом под свои определенные вещи» [21]. Блаженны
миротворцы и дела их…
Общественная миссия поэта и редактора – способствовать двуязычию национальной культуры: «Журнал “ШО” публикует сотни
прекрасных украиноязычных авторов, платит неплохие гонорары.
Я делаю все, чтоб украинский язык стал модным» [21]. Поэт как мог
пытался предупредить – предотвратить гражданскую войну до её начала: цикл стихов «Русско-украинская война» написан в 2011-2012гг.
Ощущение надвигающейся катастрофы побудило в журнале “ШО”
«поднять тему: “Если к нам придут чужие, что вы будете делать?”».
Цикл «На языке врага» (2016) даёт ответ: «Это тексты, связанные с
войной, с невозможностью того, что происходит: убийством людей,
украинцев, – и там, и там». Кабанов видит творческую и духовную
задачу в разрешении проблемы культурной, а не державной идентификации своего сознания: «Есть русский язык, а есть русский российский язык». Конфронтация стран рождает противоречие – борьба
за право на язык становится непримиримой, хотя пока сводится к
отделению политического дискурса от поэтической правоты: «В России могут говорить и присваивать себе все что угодно. Наше кровное
право – не отдавать свое, не отказываться от своего. Как можно отдать
России украинский русский язык, неотъемлемую часть украинской
культуры? Крым отдали, так теперь еще и язык отдадим? Не бывать
этому» [22]. Конечная характеристика звучит категорично – как этническая доминанта сознания: «А я – украинский поэт, пишущий на
36
русском языке. <…> И это со мной давно, с самоопределением, больше 15 лет. Я так решил для себя» [23].
Русское украинство – вызов русскому простодушию, предполагающему, что язык уже сам по себе основа единства. Национальная
всеотзывчивость переварила опыт гражданской войны, приняла разноидейную литературу всех волн эмиграции, но русскоязычие, отрицающее свою русскость, – социокультурный феномен, нуждающийся
в осмыслении. Вопрос состоит не в праве на самобытность, а в степени отчуждения и его качестве. Надо признать, что мем «Никогда
мы не будем братьями!» (А. Дмитрук) рождён презрением, вдохновенным отрицанием родства, какими бы мелкими не были доводы
превосходства, как бы ни были скомпрометированы готовностью
отдаться западному гегемону. Для подлинного поэта ненависть самоубийственна, но гнев, ярость, отчаяние – высокие страсти ранимой души и энергия духа. А. Кабанов связал бытие языка с судьбой
родной земли – это по-русски, как и безоглядный разрыв со всем, что
видится угрозой воли. В том числе отказ от русского языка, декларированный в стихах «Эпоха мщения».
Стихи начинаются с самоиронии по поводу надежд на свободу
поэта и неучастие во зле: «Как человек большого срока годности – / я
был уверен, что не пропаду / в эпоху тошнотворной безысходности,
/ с поправкой на словесную руду. // Но в результате – я обрёл потерянность, / двойной войны неумолимый лик, / и не спасла моя самоуверенность – / всех русских, покидающих язык» [20]. Генетическая
принадлежность к языку-народу остаётся и переживается как предательство. Отчаяние требует поступка – и поэт пафосно отрекается от
всех, кто так или иначе связан с враждебным государством, ненависть
победила, она тотальна: «В одном флаконе: гений и посредственность – / вы все с мечом пришли в мою страну, / и ваша коллективная
ответственность – / впадает в коллективную вину. // Живых костей
и мяса наворочено / и ночью захоронено во рву, / России – нет, она
– давно просрочена, / она сгнила – во сне и наяву». Финал соединяет
грозный гнев с признанием всё ещё причастности «языку врага», глубина переживания – от понимания безмерности греха: «Уже видна в
прицел – эпоха мщения, / народных приговоров без суда: / виновны
37
– все, но только мне – прощения / за вас за всех – не будет никогда».
Вечное, неисполнимое искупление намекает на «иудин грех». Стихи
размещены 16 мая, но датированы периодом с начала операции до
боёв за Мариуполь: 24.02.–12.04.2022. После них самый свежий текст
«Всё то, что может быть стихами…» датирован 07.05.2022, он развивает ту же тему предательства и неразрешимой вины: «Берите всё:
поджопник, ляпас, / прощенье в розовом говне, / но эту кровь и этот
пафос, / и вашу смерть – оставьте мне» [20]. Поэт готов принять любые поругания от всех («ляпас» на мове – пощёчина), не отрекаясь от
вины и страдания.
Стигмат украинства в русских стихах Кабанова рождает два вопроса: есть ли преимущества этнической ориентации поэзии и как
они влияют на язык? почему диалог возможен только с самим собой?
Первый вопрос – о содержании, второй – об отзывчивости иному.
Необходимо сравнение с давними и новыми российскими стихами
близкой тематики. Разрыв с советской поэзией очевиден, что отнюдь
не говорит о преимуществе. Баллада Кабанова «Казнь сепаратистки» – парафраз «Бандитки» (1946) Д. Самойлова, оба текста – диалог
врагов, но у Самойлова каждый силён духом и знает свою правду, у
Кабанова они дегероизированы и единодушны в неправоте – таков
скепсис гуманизма.
Бандитка
Я вёл расстреливать бандитку.
Она пощады не просила.
Смотрела гордо и сердито.
Платок от боли закусила.
Потом сказала: “Слушай, хлопец,
Я всё равно от пули сгину.
Дай перед тем, как будешь хлопать,
Дай поглядеть на Украину.
38
На Украине кони скачут
Под стягом с именем Бандеры.
На Украине ружья прячут,
На Украине ищут веры”.
<…>
И я сказал: “Пошли, гадюка,
Получишь то, что заслужила.
Не ты ль вчера ножом без звука
Дружка навеки уложила.
Таких, как ты, полно по свету,
Таких, как он, на свете мало.
Так помирать тебе в кювете,
Не ожидая трибунала”.
Мы шли. А поле было дико.
В дубраве птица голосила.
Я вёл расстреливать бандитку.
Она пощады не просила.
Казнь сепаратистки
Наутро – объявили чистку,
чтоб ужаснулся враг,
и я повёл сепаратистку
расстреливать в овраг.
[34]
Глухой рассвет лакал из миски
подснежники в росе,
и я сказал сепаратистке:
вы наркоманки, все.
39
Она ответила, не глядя
в глаза своей судьбы:
да, все мы – путинские бляди,
российские рабы.
И звёзды сыпались в карманы
тумана у реки:
да, мы не только наркоманы,
мы – алкоголики.
Мы – злая, выжженнная раса
последних горняков,
мы степь, мы хлеб и соль Донбасса
и племя ходоков.
Ну как её не расстрелять бы
в затылок и в живот:
но верю я – до нашей свадьбы –
воскреснет, доживёт.
[19, 140]
Наивный гуманизм – та же идеология, и потому он монологичен, на каком бы языке и с какой бы стороны он ни выговаривался.
«Сепаратистка» входит в цикл «На языке врага», но оба персонажа
повторяют клише киевских пропагандистов, героиня даже превзошла сама себя в злом красноречии – и выиграла поединок. Самойлов
оправдывал казнь кровавыми преступлениями, у Кабанова это акция
устрашения, никому не нужная, ужас микширован детским присловьем – простодушная бездумность облегчает расправу.
Игровое обличение текущей войны – вненационально, это общий приём и общее место пацифистской иронической лирики. Т. Кибиров (1955 г.р.) тоже переиначивает классический текст, завершая
его матом: «Мы ехали шагом, мы мчались в боях / И гимн михалковский сжимали в зубах. // Мы всех зазывали в наш радостный хор. /
40
Но медлит с ответом мечтатель-хохол. // Я отпуск оформил, пошёл
воевать. / Чтоб геям-злодеям Донбасс не отдать. <…> Я видел – над
трупом склонилась луна / И мёртвые губы шепнули: “Крым на…”»
[25, 18]. Разница между насмешниками-гуманистами Кибировым и
Кабановым только в наименовании страны, которую они представляют. По чувствам, мысли, по художественным решениям они слишком близки. В том числе и по лёгкости соединения разнородного –
мастерству обращения с одним языком.
Вольную, раскованную интенсивность языковых игр Кабанова
пытаются связать с украинскими корнями: «Бурлеск, фактурность,
барочная избыточность вкупе с <…> “химерностью” присущи скорее
украинской литературе, нежели русской. В этом смысле стихи Кабанова – тоже своего рода “химера”, поскольку русский язык здесь
сочетается с вполне украинскими родовыми признаками» [11]. Сам
поэт выводит свой генезис из общей, интернациональной тенденции, уже заявленной в музыке и архитектуре: «То, чем я занимаюсь
– это фьюжн-поэзия (fusion-poetry). Скромно считаю себя отцом-основателем этого уникального направления в поэзии на русском
языке. <…> Моя авторская Сердцевина – это классическая поэзия
на русском языке. Если образно – это всемогущий магнит, который
притягивает все остальное, что существовало и существует в поэзии
на русском (и не только) языке. Не только притягивает, но и тщательно дробит в пыль, а затем тщательно миксует только то, что я
считаю жизненно полезным и новаторским для Кабанова Александра Михайловича» [23].
«Полезность» состоит в единении высокого и обыденного, трагедии со смехом, плоти и тайны – но таким путём сращения с жизнью
шла русская поэзия ХХ века, начиная с авангарда. Современность
пользуется новым материалом для метафор, у Кабанова эффект непринуждённости рождается от сочетания свободы речи с традиционной силлабо-тоникой, которая воспринимается как органика стиха.
Парадоксальные ассоциации творят эвристическую неопределённость – с взаимоисключающими трактовками. Так отношения с Богом видятся то ли благодатью, то ли богооставленностью: «хозяин
дома – бывший плотник, / Господь похож на черный ящик, / а мир –
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]