Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография
.pdf
121
ных для женщины чувств, привычек и вкусов: «одевается дурно и
неряшливо, так что на улице обыкновенно, когда она, торопливо и
широко шагая, шла на урок, ее легко можно было принять за молодого послушника» (5, 41), живет исключительно на заработки учителя музыки, в общении с мужчинами избегает малейшего проявления
заботы и внимания к себе, как к женщине, гордясь тем, что «она не
причисляет себя к слабому прекрасному полу и не нуждается в услугах господ мужчин» [5, 41]. Писатель не скупится на перечисление тех
ухищрений, на которые идет Полина в утверждении своей независимости, не позволяя мужчине заплатить за извозчика: «У рабочего
класса, к которому я принадлежу, – декларирует она свое идеологическое кредо, – есть одна привилегия: сознание своей неподкупности, право не одолжаться у купчишек и презирать. «Нет-с, – говорит
она Лаптеву, в действительности и по существу глубоко уязвленная
его женитьбой, – меня не купите!» Я не Юличка!» [5, 43].
Нарративное пространство повести «Три года» как произведения с отчетливо выраженными романными интенциями оказалось
так щедро насыщенным живой плотью идущего времени, его социальной, культурной, бытовой атмосферой, что многие из его мотивно-сюжетных концептов найдут художественное воплощение в
последующих произведениях, обогащаясь новыми идейно-эстетическими смыслами и акцентами.
Нагляднее всего в этом убеждает пятью годами позднее созданная пьеса «Три сестры», где не просто повторяется образная конструкция из трех женских судеб, но сама логика жизненных исканий
сестер, жаждущих найти ответ на вопрос «как жить надо», во многом
перекликается с изображением трех женских судеб, тоже сложившихся «на свой образец», как сложилась судьба Юлии Сергеевны, Нины
Федоровны и «особы» Рассудиной.
Откликнулся в пьесе «Три сестры» и мотив сиротства, важный в
повести «Три года»: в двух обделенных материнской лаской дочерях
полковника Вершинина отсвечивает судьба двух племянниц Лаптева, осиротевших после смерти его сестры.
О романных интенциях повести «Три года» выразительно свидетельствует и то, что она предстает как своего рода корневая основа
122
и запасник идей, образов, человеческих типов и характеров, не перестававших волновать и интересовать Чехова до конца жизни и творческого пути. В этом смысле не лишено оснований утверждение, что
именно из этой повести во многом почерпнут материал для создания
одного из финальных образов писателя – «просто Саши» из повести
«Невеста» (1904).
Социально-историческая и идеологическая фактура характера
Саши созвучна внутренней сути Кости Кочевого. По существу, и тот, и
другой – бесы, исповедующие крайние формы радикализма, ненавидящие состояние общественного покоя и провоцирующие состояние
«борьбы» как норму человеческого существования. В их родословии
много общего. На обоих лежит печать безродности и социальной неукорененности. И тот, и другой облагодетельствованы людьми, имущественно состоятельными. «Вот не пренебрегли человеком, – размышляет на смертном одре Нина Федоровна, – и теперь он за нас,
небось, Бога молит…» [5, 47]. «Ради спасения души» принят бабулей в
дом Шуминых и Саша. Ни тот, ни другой не испытывают к своим благодетелям и попечителям ни теплых чувств, ни благодарности, в реальности представая разрушителями их семейного очага: Костя пытается «сбить» с пути верной жены Юлию Сергеевну, с предательским
коварством убеждая в том, что ее «любезный Алексис» относится к
категории лиц, которые «вообще ни на что не годны» [5, 68], а Саша
«сбивает» на тайный уход из дома Надю Шумину, в ближайших же
планах его – «сбить» жену своего приятеля: «Хочу, чтоб жизнь свою
перевернула» [9, 217], и если Костя покушается лишь на мирный быт
Лаптевых, то Саша живет уже в то «нетерпеливое» время, когда объектом желанного перевертывания становится весь мир.
Романно-эпический потенциал повести органично выявляет
особая атмосфера неотступной неизбывности, тот особый дух бытийственности, который свойственен ее повествованию. И проведя
своего героя через многие жизненные испытания – смерть сестры,
оставившей на его попечение двух девочек, страдания неразделенной любви, отчуждение ближайших родственников, отца и брата,
трудное привыкание к делу, к которому «не лежит душа», сомнение
относительно своего права на не им нажитые миллионы – в фина-
123
ле повести писатель тем не менее не оставляет у Лаптева чувства
напрасно и «не так» прожитой жизни, горького ощущения, что «все
было не так», как это случилось с героем Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича». Как ни изъязвлена внутренним противоречием жизнь в
доме Лаптева, она течет по неизбывным законам вечности, приводя
героя к мудрому приятию ее: на смену «плохому» приходит «хорошее», меняются лишь лики их. Теперь состояние безответной любви суждено испытать его жене – Юлии Сергеевне, сумевшей понять
душевное благородство мужа, ответственность за миллионное дело
от отца и брата окончательно перейдет к нему, а воплощением неотступности будущего предстанут две девочки: «Как они выросли! – думал он. – И сколько перемен за эти три года… Но ведь придется, быть
может, жить еще тринадцать, тридцать лет… Что-то еще ожидает нас
в будущем! Поживем – увидим» [5, 91].
И вынесенная в самый конец повествовательного текста фраза «Поживем – увидим» в своей привычной для чеховских финалов
модальности («быть может…» придает повести «Три года» не только четкую экзистенциальную, но и жанровую завершенность, истоки которой восходят к авторскому намерению написать роман о московской жизни.
Библиографический список
1. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976. Т. 4. Письма.
2. Русская литература конца ХIХ – начала ХХ в. Девяностые годы. М., «Наука»,
1968 г.
3. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976, Т. 9. Письма.
4. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976, Т. 5. Примечания
к повести «Три года».
5. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976, Т. 5. Три года.
6. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976, Т. 10. Случай из практики.
7. Франк С. Л. «Этика нигилизма». «Вехи. Интеллигенция в России». М., 1991.
8. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976, Т. 9.
9. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. М., 1976, Т. 10. Невеста.
А.А. Дырдин
В ЭСТЕТИКО-ФИЛОСОФСКОМ МИРОВОЗЗРЕНИИ
125
ТРАГИЗМ И ГЕРОИКА ВОЙНЫ
М.А. ШОЛОХОВА
И изгнал Адама и поставил на востоке у сада
Едемского Херувима и пламенный меч
обращающийся чтобы охранить путь
древу жизни.
Бытие, 3, 24.
Не будь побеждаем злом,
но побеждай зло добром.
Рим. 12, 21.
Если попытаться найти нравственно-смысловую параллель,
наиболее соприродную шолоховскому пониманию «войны в миру» и
«мира в войне» [1], то такой может быть второй из избранных нами
эпиграфов. В нем сформулировано напутствие человеку, вступившему в схватку с мировым злом: чтобы одолеть врага, необходимо быть
твёрдым в своём духе.
Военные сцены у Шолохова выделяются на фоне других произведений, посвященных теме войны, глубоким духовно-этическим
содержанием. Миропознающая позиция писателя состоит в раскрытии нравственной и социальной сущности войны, связи событий со
смыслами и идеями, обусловленными долгим развитием русского
самосознания.
В осмыслении войны русской словесностью – от «Слова о полку Игореве» до «Войны и мира» Л.Н. Толстого, а затем – «Хождения
по мукам» А.Н. Толстого, «Цусимы» А.С. Новикова-Прибоя, «Севастопольской страды» С.Н. Сергеева-Ценского, соединяющих черты
исторического жанра и эпопеи, наблюдается бросающийся в глаза
126
последовательность. Тема вооружённого противоборства между государствами уходит на второй план. На первом (такую последовательность можно признать закономерной) – восприятие войны как
большого национально-исторического события.
Отмечая сродство национальной топики Древней Руси и России нового времени, А.М. Панченко зафиксировал исходные нравственные принципы присущие русской ментальности: «Россия, если
можно реставрировать ее символическое мышление по литературе,
ставит героизм выше одоления, а самопожертвование и самоотречение выше силы» [2, 61]. К числу свойств, которые устанавливают
единство русской культуры, он относит идею преемственности традиционных морально-этических ценностей и делает вывод: «Россия
защищалась, следовательно, была безусловно права. Это сражения
на родной земле или на ее рубеже, как Мамаево побоище на Дону.
Россия не посягала на чужое, она опять-таки была права. Для нации
эти битвы были нравственной заслугой. Без нее символ невозможен.
Именно поэтому в качестве символов избирались не легкие, а тяжелые, жертвенные победы: подвиг и жертва» [Там же].
Взгляд А.М. Панченко на систему символических событий в
судьбе России, национальную топику – цепь «постоянных мест» народной памяти – оформился на основе сравнительного анализа идеологем русской культуры и цивилизованных идей Востока и Запада.
На всем долгом историческом пути своего развития самосознание
русских как народности испытывала непрерывное воздействие со
стороны Востока и Запада. Сберегая заветы Православия и его устои,
отечественная литература творила картину мира, основанную на
древних легендах и сказаниях, традициях воинской повести, описаниях сражений с внешним врагом, крестьянских войн и народных
восстаний. Отвага и стойкость защитников родной земли, превратились в метаобразы, категории эпико-трагической художественной
мысли.
Повествование у Шолохова организовано естественной связью
в судьбе человека-воина трагического и героического. Суггестия шолоховского слова и мысли исходит из поразительной способности
писателя синтезировать жанровые потенциалы эпоса, драмы и ли-
127
рики (пейзажная живопись, песенные мотивы), объединять мирные
эпизоды безмятежной, мирной жизни с воссозданием высоких качеств духа – бесстрашия, геройства и решительности русского воина.
Ниже эпопея Тихий Дон», эпический рассказ «Судьба человека» и незавершенный роман «Они сражались за Родину» рассматриваются по
этой шкале. Психологически убедительно автор трёх произведений
о «войне в миру» изображает внутренний мир рядового и командира, проявления верности долгу и родине. Здесь можно вспомнить о
святости народного отношения к войне. Шолохов нацелен на основное в своей концепции священной войны: «Со времен татарского ига
русский народ никогда не был побежденным, и в этой отечественной
войне он непременно выйдет победителем…» [3, VII, 72].
Еще одна точка отсчета в наших размышлениях– трактовка
смысла войны религиозным мыслителем и литературным критиком
В.С. Соловьевым, заявленная в его главном сочинении «Оправдание
добра. Нравственная философия» (1897). Русский религиозный философ, автор концепции всеединства указывал на существенную причину ошибочных интерпретаций войны – неразличение трех её сторон:
отвлеченно-теоретической, исторической и лично-нравственной.
«По-настоящему относительно войны следует ставить не один, а три
вопроса кроме общенравственной оценки войны есть другой вопрос
– о её значении в истории человечества, еще не кончившейся (курсив
здесь и далее авторский. – А. Д.), и, наконец, третий вопрос, личный
– о том, как я, то есть всякий человек, признающий обязательность
нравственных требований по совести и разуму, должен относиться
теперь и здесь к факту войны и к тем условиям, которые из него практически вытекают?» [4, 463].
Обратимся к образно-смысловому содержанию эпики Шолохова. В движении шолоховской мысли можно выделить несколько субстанциональных идей, которые составляют её идейно-эстетическую
основу.
Христианский смысл войны в романе-эпопее «Тихий Дон»
Шолохов, рассказывая о семилетнем периоде войн, и революций, опирался на исторические документы и свидетельства очевид-
128
цев. Писатель не повторяет ни одну из существующих в военной
историографии версий, а выстраивает характеры и обстоятельства
согласно собственному продуманному взгляду на войну. У Шолохова война антиномична. Являясь общенародным бедствием, она поражает человека ужасом, сравнимым со страхом, который испытал
библейский Иов (ср.: Иов. 4, 14–15.). Приносимые войной несчастья
ярко выписаны создателем эпопеи. Здесь картины бомбардировки
Каменки-Струмилова (смерть Егора Жаркова), последствия газовой
атаки немцев, сцены насилия, расстрелы и казни, особенно многочисленные в двух последних книгах романа-эпопеи. Будучи испытанием героев на человечность, все они фокусируются в их моральном сознании. Вместе с тем, такие пороговые ситуации выявляют
подлинный смысл кровавой брани, который не так легко установить.
В кульминационные моменты повествования на поверхность вырывается голос повествователя, дающего происходящему нравственную
оценку. Вот как мы наблюдаем это в эпизоде, названном в реляции
с фронта «подвигом Козьмы Крючкова». Козьма, другие казаки взвода, среди которых был Степан Астахов, вступают в короткую схватку
с драгунами. «Озверев от страха, – пишет Шолохов, – казаки и немцы кололи и рубили по чем попало: спинам, по рукам, по лошадям
и оружию…» (5, I, 263). Случившееся было преподнесено газетами и
журналами в качестве героического деяния, а Крючков оказался едва
ли не самым популярным героем тех лет, персонажем лубочных картинок. Авторский комментарий обнажает истинный смысл события:
«А было так: столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном
ужасе катались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя
и лошадей и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались нравственно искалеченные» (5, I, 265).
Шолохов не ограничивается показом трагизма войны, её духовно-разрушительного действия на душу человека. Есть в «Тихом Доне»
вторая, героическая ее сторона: воинская отвага и подвиг. В отдельных поступках шолоховских героев можно найти не только страдание, но нередко – мужество и жертвенность. Нередко встречаются у
Шолохова примеры беззаветного служения человека Отечеству, неза-
129
висимо от того, какое место в воинской иерархии ему принадлежит.
Много сказано о воинах, которые со спокойным мужеством принимают крещение огнем. Здесь простые казаки и солдаты, незаметные
труженики войны, подобные Валету, Аникушке или безымянному
раненному с «мягким волжским говорком» (5, I, 301), а также офицеры и генералы. Среди них — поручик, «совсем мальчишка, с пухлыми
губами и отроческим овалом лица» (5, I, 380), – один из сорока семи
офицеров, погибших в наступлении осенью 1916 года, убитый на
Дворцовой площади подъесаул Атарщиков. с его близостью донской
природе и казачьему жизненному укладу, старый командир сотни,
«получивший за войну четыре ранения» (5, I, 445).
Та же антиномичная природа войны обнаруживается позднее,
когда Шолохов переходит к освещению четырехлетней борьбы двух
начал, расколовших народ надвое. Многое в ситуации испытания
русского человека войной объясняют слова «худого, с лицом аскета» (5, I 297) священника, встреченного Листницким на пути в действующую армию: «Русский народ не может без веры. И год от года,
знаете ли, вера крепнет. Есть, конечно, такие, что отходят, но это из
интеллигенции, а мужик за Бога крепко держится» (5, I, 298). С помощью деталей внешнего портрета и поведения участников кровавой бойни Шолохов вскрывал реальную подоплеку событий, тех
исторических потрясений, которые, в конечном счёте, определили
национальное своеобразие революции, её стихийно-крестьянский
характер. В 1917 году война превратилась в кровавую смуту. Это уже
не отечественная война, требующая от воина-христианина жертвы,
а междоусобная схватка, на которой, как свидетельствует Новгородская летопись, «всташа сами на ся воевать, и была меж ними рать
великая и усобица». «Революция словно разделила нас на овец и козлищ» (5, I, 447), – скажет об этом времени герой «Тихого Дона», намекая не столько на трагическое разделение в обществе, сколько на
ситуацию Страшного Суда. С наступлением революционной эпохи
резко меняются отношения между классами и сословиями, стремительно разрушаются нравственность и традиционная культура, а с
ними – государство. Тот распад, что был порожден моралью войны,
охватывает все социальные и духовные связи, приводит общество в
130
состояние «борьбы всех против всех», к утрате людьми отечества и
веры.
По словам есаула Листницкого, пытавшегося со своей стороны
разгадать сокровенный смысл революционной эпохи, увидевшего
причину стихийного отхода казаков от «культурного слоя», раскола
армии, в большевистской агитации: «Большевики вдалбливают им
(казакам. – А. Д.) в головы, что надо войну кончать, – вернее превращать её в гражданскую. Они натравливают казаков на нас, а так как
казаки устали, в них больше животного, нет того нравственного крепкого сознания долга и ответственности перед родиной, что есть у нас
<…>» (5, I, 447). Заметим при этом, данная тирада сопровождается
в тексте «Тихого Дона» авторской ремаркой: «Листницкий говорил,
подсознательно чувствуя, что слова его не доходят до цели» (Там же).
Начинает сбываться предсказание столетней бабки Максима
Грязнова: «В старину не так-то народ жил – крепко жил, по правилам,
и никаких на него не было напастей. А ты, чадунюшка, доживешь до
такой поры-времени, что увидишь как землю всю опутают проволокой, и будут летать по синю небушку птицы с железными носами, будут людей клевать, как грач арбуз клюёт… И будет мор на людях, глад,
и восстанет брат на брата и сын на отца… Останется народу, как от
пожара травы» (5, I, 427) (ср.: Мф. 2, 7; 24, 7).
Восприятие войны и революции как последних времён обретает
у Шолохова эсхатологическое звучание. «– И на самом деле сбылось;
телеграф выдумали, – вот тебе и проволока! А железная птица – еропланы. Мало вон они нашего брата подолбили? И голод будет. Мои
вон спротив энтих годов в половину хлеба сеют, да каждый хозяин
так. По станицам стар и млад остались, а хлоп неурожай вот и глад
вам» (5, I, 78). Внук старой казачки толкует грозное пророчество как
наступление конца света.
Если сравнить изображенный писателем лик войны до этого рубежа и после него, то становится заметным усиление трагичности,
начиная с момента перехода мировой войны в гражданскую. Казаки, уставшие от кровопролития, надеются на его скорый конец, ведь
власти «должны войну прикончить, затем что и народ, и мы войну не
хотим» (5, I, 426). Но предстоят еще долгие поиски ответа на вопрос,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]