Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

16 октября 1812 года в письме к брату Василию Михайловичу Карамзин сообщает, что Наполеон ушёл из Москвы, подорвав Грано­витую палату, и направился к Смоленску, захватив калужскую дорогу. Карамзин предрекает кровопролитную битву [16, 532], но верит в то, что Бог не оставит Россию.

26 ноября 1812 года Карамзин пишет И.И. Дмитриеву: «… Как ни жаль Москвы, как ни жаль наших мирных жилищ и книг, обращен­ных в пепел, но слава Богу, что Отечество уцелело и что Наполеон бежит зайцем, пришедши тигром» [11, 167].

В письме к И.И. Дмитриеву от 18 декабря 1812 года Карамзин горюет о несчастной судьбе Фёдора Ивановича Дмитриева, брата Ивана Ивановича. «Перед занятием французами Москвы, за разго­ном лошадей, он не мог следовать за сенатом в Казань и только что в состоянии был добраться до села Измайлова, отстоящего в семи вер­стах от столицы. Там нашла его шайка французов, ограбила, и потом один поляк прострелил его из пистолета в глазах жены и малолетних детей» [11, 074].

По-особому стали видеться Карамзину историческая миссия

М.П. Погодин сообщает, что в доме графа Ростопчина Карамзи­на увидел А.Я. Булгаков и затем передал слова Карамзина: «Ну, мы испили до дна горькую чашу…. Но за то наступает начало его и ко­нец наших бедствий. Поверьте, граф: обязан будучи успехом своей дерзости, Наполеон от дерзости и погибнет! <…> У Наполеона все движется страхом, насилием отчаянием; у нас все дышит преданно­стию, любовию, единодушием… Там сбор народов, им угнетаемых и в душе его ненавидящих; здесь одни русские <…>. Можно ли думать, чтобы австрийцы, пруссаки охотно дрались против нас? Зачем будут они кровь свою проливать? Для того ли, чтобы утвердить еще более гибельное, гнусное могущество всеобщего врага? Нет! Не может дол­го продлиться положение, соделавшееся для всех нестерпимым!» [18, 99–100].

Карамзин начертал план истории Отечественной войны, но ему не удалось осуществить его. Историограф полагал, что современни­кам далеко не всегда может быть ясен замысел Творца. Он постигает­ся лишь на огромной исторической дистанции, спустя годы, а может быть, столетия, когда «вечный чертеж творения открывается уму – цель творения открывается…» [1, 205].

Эти мысли получили отражение не только в переписке Карам­зина, но и в его стихотворениях.

Серьезные перемены в жизни и мироощущении писателя при­вели его к тому, что он оставил стихотворство и обратился к прозе, которая ассоциировалась у него с изображением реальности.

Карамзин испытывал потребность в полной философской си­стеме, в целостном миросозерцании, в осмысленной концепции зем­ного бытия человека. Именно поэтому, разочаровавшись в поэзии как «чародействе красных вымыслов» [5, 150], Карамзин переходит к прозе, к «существенности» [5, 193] с надеждой обрести истину в по­знании человеческой истории.

Ода вышла отдельным изданием и была преподнесена импера­трице Марии Федоровне. Карамзин писал: это «…стихи, которые из­лились из моего сердца более, нежели из моего воображения и, про­тив обыкновения поэзии, содержат в себе, кажется, одну истину» [8, 33].

30 марта 1814 года он сообщал Марии Федоровне о работе над эпохой царствования царя Ивана Васильевича как одной из наиболее драматических в русской истории [8, 33]. Между тем императрица и великая княгиня Екатерина Павловна подвигали его к тому, чтобы описать события, происходившие на их глазах.

6 июня 1814 года Карамзин отвечал Марии Федоровне: «Ободря­емый Вами, могу смело приступить к замышляемому мною описа­нию великих происшествий нашего времени, столь удивительных и в особенности славных для России, для ее бессмертного монарха. Знаю трудность говорить о современниках: страсти хотят пристрастия, и людям надобны идолы; а мне желалось бы не смешивать челове­ческого с божественным (Подчеркнуто мной. – Л.С.). В самом деле, когда Провидение действовало разительнее? Должно найти средину между двумя крайностями: не умничать с излишнею п р а г м а т и че с к о ю (Разбивка Карамзина. – Л.С.) гордостию и не быть проповед-

ником, ни Боссюэтом

прелести в мысли быть историком нашего времени, <…> беседовать с потомством о чудесных действиях Провидения» [8, 35], − писал он Марии Федоровне.

Прозаическое посвящение, а также примечания автора воссоз­дают событийный ряд, т.е. стихи («воображение») дополнены «про­зой» («истиной»). «Стоит против двоих один!» − читаем в стихотво­рении. «Уверяют, что французов было 180000, а наших 90000, кроме московского ополчения, не бывшего в деле», − поясняет автор в при­мечании [5, 303]. Стихотворное воплощение пожара Москвы (жертвы во имя примирения земли и неба) также снабжено примечанием со ссылкой на достоверный источник − на свидетелей происходящего: «Очевидцы рассказывают, что Каретный и Москотильный ряды заж­жены рукою самих лавошников, также и многие домы хозяйскою» (304). Строки «бог с седым героем / шлёт казнь из тучи громовой» также конкретно пояснены в примечании: «Князем Кутузовым-Смо­ленским» [5, 304].

Оду пронизывают образные ряды и бинарные оппозиции, про­должающие эту тему: наступает утро жизни, пробуждение от «безо­бразного сна». Противопоставляются ночь / утро; сон / пробуждение; безумство / ум; горесть / радость; рабство /свобода; тиран / бог прав­ды; зло / благо; векá варварства / эпоха просвещения; Наполеон / Александр; лютый «тигр» / «отец людей» [5, 301].

Нашествие Наполеона в оде Карамзина предстает не как воен­но-политическое событие, а как попрание свободы, разума, просве­щения, совести, чести, как насилие, оковы, погибель. Не случайно ключевым в заглавии стихотворения является слово «освобождение».

«Для того ли образуются, для того ли возносятся державы на земном шаре, чтобы единственно изумлять нас грозным колоссом силы и его звучным падением; чтобы одна, низвергая другую, чрез несколько веков обширною своею могилою служила вместо подно­жия новой державе, которая в чреду свою падет неминуемо? Нет! И жизнь наша и жизнь империй должны содействовать раскрытию великих способностей души человеческой; здесь все для души, все для ума и чувства; все бессмертие в их успехах!» [6, II, 176], − воскли­цает Карамзин.

Очевидно, что патриотизм Карамзина как историка органично сочетался с гуманистическим просветительским проектом. Целью бытия оставались для него торжество добра и всемирного братства людей на основе идеалов Просвещения и общечеловеческих ценно­стей. «Да сияет Россия всеми блестящими дарами ума бессмертного; да умножатся богатства наук и словесности; да слава России будет славою человечества…» [6, I, 176], − произносит он в конце торже­ственной речи.