Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография

Рефлексия социальной миссии родного языка начинается с Ве­ликой Отечественной войны – со стихотворения А. Ахматовой «Му­жество» (1942). Название утверждает силу духа, рождённую полнотой общего трагического осознания, «что ныне лежит на весах и что со­вершается ныне». В отличие от «Молитвы» (1915) поэт заклинает не религиозной верой, не личной жертвой, он сознаёт себя голосом всех, заявляя единую жизненную волю: «Не страшно под пулями мертвы­ми лечь, / Не горько остаться без крова, / И мы сохраним тебя, русская речь, / Великое русское слово. // Свободным и чистым тебя пронесем, / И внукам дадим, и от плена спасем / Навеки» [1]. Стихи написаны в эвакуации, но не в безопасности – они матерализуют трагическое напряжение времени. Ахматовская преданность почве безусловна во все переломные эпохи («Не с теми я, кто бросил землю…» (1922), «Родная земля», (1961), однако даже этого чувства было недостаточно осенью 1941 года – и «Мужество» прозвучало как разрешение тяжко­го жизненного кризиса.

Дневник О. Берггольц свидетельствует о его начальной глубине – об отчаянии и потерянности тех, кому ещё предстоит стать голосом блокадного города, мобилизовав всю стойкость. Исповедь беспощад­на к себе, документирует пронзительную правду, открывает подтекст литературной судьб, реальную цену и масштаб будущего подвига. Пример – описание встречи поэтов 24 сентября, когда кольцо блока­ды уже замкнулось: «День прошел сегодня бесплодно, но так как вре­мени нет, то все равно. Зашла к Ахматовой, она живет <…> в подва­ле, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю, закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ах­матова, муза плача, гордость русской поэзии – неповторимый, боль­шой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная» [2, 56]. Берггольц пережила репрессии, глубоко презирает власть, не верит пропаганде и ещё не принимает войну как священную. Она приво­дит слова Ахматовой и солидарна с ними: «“Я ненавижу, я ненавижу

1941) [3]. Дневник 28 декабря описывает состояние «высшей свободы и счастья», пережитое прежде в тюрьме: «Ничто – ни голод, ни холод, ни немцы – ничто не в силах отнять желания жить и быть счастли­вой» [2, 98]. Выбор судьбы обусловил поэтический подъём, исполне­ние призвания быть «душой» – камеры, дома [2, 62], города.

Б. Слуцкий тяготел к поэтике формализма, но ригоризм при­рожденного политрука стремился отождествить поэтический язык с истиной. Её глубину и яркость обеспечивал суровый артистизм об­ращения с игровой стихией русской речи. Трагическая формула от­ечественной истории ХХ века отчеканена паронимом: «Легче было / победить, чем пообедать» («Странности») [37]. Для поэта язык, почва, существование триедины: «В моей профессии – поэзии – / измена Родине несмыслима. <…> Родившийся под знаком Пушкина / в иную не поверит истину <…>, и я не только рубежами, / их расширением прельщен, / но суффиксами, падежами / и префиксами восхищен. / Отечественная история / и широка и глубока / как приращеньем тер-

Метафора защиты языка – не условность, когда поэт наблюдает безответственную игру в поэзию – «недовесы, недомеры / своих та­лантливых коллег» («Когда маячишь на эстраде…») [37]. Поэзия долж­на найти общий язык с аудиторией, чтобы победить разочарование, побудить «поверить снова, / что обесчещенное слово / готово кровью смыть позор». Для Слуцкого «назначение» поэта – не устаревшая ри­торика, а предельно ответственное служение, подобное армейской службе. Полная самоотдача, а не самолюбие стихотворца – условие связи поэзии с жизнью и продолжения жизни поэзии: «И безмолв­ный еще с Годунова, / Молчаливый советский народ / Говорит ино­гда мое слово, / Применяет мой оборот» («На экране – безмолвные лики…») [37]. Действительно, в речевой обиход вошла знаменитая формула «физики и лирики», зафиксировавшая противоречие не по роду деятельности, а по менталитету – спор интеллектуального умозрения и сознания с чувствующей доминантой. Поэт видел, что эта трещина ведёт к расколу в обществе.

В описании типов сознания у К.Г. Юнга интеллектуальная до­минанта сознания характеризуется как «направленное мышление» [40, 598], которое следует «логическому принципу» [40, 598], тогда как сознание, следующее «принципу чувства» [40, 598], но отнюдь не иррациональное, стремится к восприятию мира в синтезе, а не через анализ. Экспериментальная заумь, которую не принимал За­болоцкий, и эстрадное новаторство, лишавшее, по Слуцкому, слово его достоинства, представляют версии интеллектуального поиска небывалого образа высказывания. В 2002 году в стихах, посвящён­ных К. Кедрову, А. Вознесенский развернул метаметафору «Демон­страция языка»: «Монстры ходят на демонстрации. / Демонстрирует блядь шелка. / А поэт – это только страстная / демонстрация языка» [9]. Язык в этом контексте – это способ высказывания, новизна зна­ков и средств, не обязательно лингвистических («видеомы», коллажи, инсталляции). Демонстрация приёмов важнее содержания, ибо дока-

Творческое кредо Распутина – мышление-чувствование, он объединяет онтологию, антропологию и апологию языка: «Художни­ком человек становится лишь тогда, когда свои собственные чувства он соединяет с общим народным и природным чувствилищем в ко­торые я верю не меньше, чем в совесть и истину, и в которых они, быть может, и проживают» [31, 165–166]. Вера в язык – упование на народ, пока он «говорит, сохраняя свой великий и могучий, точный и меткий, глубокий и крепкий, не требующий пояснений к слову язык» [31, 175]. Писатель верил в благотворную энергетику памяти и всерьёз опасался засилия иноязычия, ибо «родовое слово пашет, а безродное и беспородное – порожняком бренчит, и мы немало уже подпорчены этаким холостым, звенькающим словом, которым можно ничего не сказать» [31, 176]. Подтверждение веры – собственный опыт. Худож­ник признаётся «в грехе: было время, когда я, смущённый универ­ситетом, образованием, стал стыдиться своего деревенского языка, считать его несовременным» [32, 506]. Потому писать начал «вычур­но, неестественно», ориентируясь на Хемингуэя и Ремарка. Возвра­щением к подлинному и обретением себя стал рассказ «Василий и Ва­силиса» (1967), «выручила опять бабушка»: «Когда я задумал рассказ о ней, тот самый, где она Василиса, эта самая Василиса решительно отказалась говорить на чужом языке. <…> Пришлось подчиниться. <…> Получив своё слово, Василиса сразу заговорила легко и заста­вила освободиться от книжной оригинальности и автора» [32, 506]. Творческий идеал Распутина – «чистые чувства в облачении точного и неоспоримого языка» [32, 402] – питает глубокая религиозная вера.

Апология родного языка не зависит от пассионарности носи­теля. Разные по эстетическим и волевым установкам авторы едино­душны в любви и к ёмкому простому слову, и к развёрнутому син­таксическому синкретизму. Так пафос Распутина: «Где ещё, в каком другом языке из одной фразы может составиться целая история и целая поэма!» [31, 175] – созвучен долгим рассуждениям В. Пьецуха: «Интересно, что кроме всего прочего русский язык умён: у нас по­тому и серьёзных философов никогда не бывало, что русский язык сам по себе философия, пусть даже философия преимущественно ру­гательного направления, недаром в одном придаточном предложе­нии, ну, например: “…было так сыро и туманно, что насилу рассве­ло”, может уместиться небольшое эстетическое учение, недаром нам стоит сказать “ничего” в ответ на вопрос “а тебе не страшно?”, как за этим “ничего” сразу встаёт мировоззрение целой нации» («О течении языка», 1994) [30, VI, 490]. Пьецух цитирует вторую начальную фразу романа «Идиот», в которой, действительно, в свёрнутом виде дана и фабула, и идея книги о явлении божьего человека в грешный мир.

Оправдание русскости перед миром, как и сосредоточенность Пьецуха на рефлексии языка в 1990–2000-е годы, имеет, кроме твор­ческих причин, психологические и социальные. Вместе со всеми пи­сатель переживал историческое поражение страны, но, в отличие от того же Распутина, он не обладал ни политическим, ни бойцовским темпераментом. Сын лётчика-испытателя, настоящего героя войны, признавался в самоотверженном пацифизме: «Я бы, если бы Бог спо­добил родиться году так в 1922-м, просто встал бы во весь рост из окопа, чтобы меня немедленно пристрелили. Я бы не нашёл в себе никаких сил участвовать в том ужасе. Такой благородный способ са­моубийства. Богом прощаемый. То, что творилось тогда, никак не со­четается с понятием “человек”. Мне трудно ударить по лицу, сказать что-то резкое, тяжело неприятное…» [30, XII, 254]. Можно предполо­жить, что обший упадок пассионарности сказался на поведении писа­теля, но творческая воля искала самореализации в духе безусловных ценностей. Смиренно, в традиции национального самоуничижения, Пьецух объясняется в любви к языку: «если у нас, русаков, и есть чем повеличаться перед миром, так только нашим удивительным язы­ком, в котором имеется пропасть средств для выражения самых при­чудливых мыслей, самых микроскопических движений души, самых изящных чувств. Чего стоят одни наши междометия, иной раз содер­жащие больше смысла, чем основательная политическая программа, а очарование нашей фонетики, похожей на неясное очарование чи­сто славянских физиономий, а самодовлеющие знаки препинания, а прелесть суффиксов и частиц…» [30, VI, 489-490].