Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Смыслы войны и смыслы мира (мiра) в русской литературе и философии XIX – начала XXI столетия. Коллективная монография
.pdf
281
связывается с идеей Апокалипсиса. Это присутствует в ощущениях
героя.
Паук появляется и в опустевшем храме, покинутом людьми. Он
окутывает все своей паутиной, словно раскидывая дьявольские сети:
«Сквозной ветер ворвался в окно, застонал и заплакал. Паук забегал в
паутине. Из алтаря что-то выпорхнуло, должно быть, летучая мышь,
и закружилось над самой головой царевича. Ему стало жутко. Жалко поруганной церкви. Вспомнилось слово пророка о мерзости запустения на месте святом» (т. 2, С. 504). Из контекста понятно, что
паук наряду с летучей мышью символизирует разрушительные силы,
действующие в истории, неизбежность судьбы. В образе-символе паука для Мережковского воплощаются те силы, которые двигают мир
к неизбежной гибели. Но гибель является началом нового, началом
созидания.
Через образ символ Мережковский связывает очень разные
эпохи и явления, формируя ткань мировой истории. В финале романа появляется еще одно описание, которое органично связано с финалом первого романа трилогии. В романе «Юлиан Отступник» дано
такое описание бури: «Сердце Анатолия сжалось. … – Да, – воскликнула Арсиноя, и суровые темные глаза ее загорелись вещим огнем. …
Побежали тени от Запада, и море потемнело. Туча росла. Доносились
глухо первые раскаты грома. Надвигались ночь и буря. Но в сердце
Анатолия, Аммиана и Арсинои, как незаходящее солнце, уже было
великое веселие Возрождения» (т. 1, С. 306). Буря в последнем романе
той же трилогии представлена образом паука: «Медленно, медленно, как исполинский паук с отвислым жирным брюхом, с косматыми
косыми лапами, подползала она к солнцу, точно подкралась, протянула одну лапу – и солнце задрожало, померкло. По земле побежали быстрые-быстрые серые паучьи тени, и воздух сделался мутным,
липким, как паутина. И пахнуло удушливым зноем, как из открытой
пасти зверя. Тихон задыхался; кровь стучала в виски; в глазах темнело; холодный пот выступал на теле от страшной истомы, подобной тошноте смертной. Хотел встать, чтоб как-нибудь дотащиться до
кельи о. Сергия и умереть при нем – но не было сил: хотел крикнуть
– но не было голоса. Вдруг далеко, далеко, в самом конце просеки, на
282
черно-синей туче забелело что-то, зареяло, как освещенный солнцем
белый голубь. Стало расти, приближаться» (т. 1, С. 756). Здесь этот образ символизирует скорую гибель и перерождение мира.
Если принимать во внимание все имеющиеся интерпретации
образа, то в произведениях Мережковского он становится символическим воплощением изменений и преображения мира, конца определенного периода. Писателя-символиста привлекает символическая
двойственность образа паука, в котором присутствует сочетание сил
созидания и разрушения. В этом символе соединяются силы, которые
двигают человечество по спирали истории, обеспечивают присутствие в реальном мире мистического начала. Как источник творчества, созидания, и одновременно разрушения — паук удивительным
образом связывает в произведениях реальное и мистическое, меняющееся и вечное. Многозначности образу добавляет и то, что в одной
мифологической традиции он создатель реальности, в другой творец
мира иллюзий, скрывающих истину. Автору важно, что в этом образе-символе прослеживается причастность тайнам мироздания. Образ тесно связывается с темой судьбы и предопределения, мистикой
и способностью к предвидению.
Библиографический список
1. Мережковский Д.С. Данте. https://www.litmir.me/br/?b=102041&p=&ysclid=l95
doaq1vg882211577.
2. Мережковский Д.С. Собрание сочинений: в 3 т. – М.: Правда, 1990. Т. 2. С. 69.
Далее цитируется это издание с указанием тома и страницы.
3. Ханзен-Леви А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний
символизм. – СПб., 1999. С. 102.
Н.А. Гильмутдинова
ВОЙНА: ВРЕМЯ И МЕСТО В ПАМЯТИ КУЛЬТУРЫ
Аннотация: Автор предлагает рассмотреть войну как болезнь куль-
туры, страшную и неизлечимую. Исторически возникающие разные
типы войн во многом определяют экономику и политику будущего,
традиции и духовные ценности народа.
Ключевые слова: культура, война, традиция, страх, болезнь, стиль,
ценность, мотив, память, современность.
283
«Наши жены – пушки заряжены»
Русская военная строевая песня
Глобальной мировой идеологией является отказ от войны. Казалось бы, кто, кроме террористов, будет приветствовать войну? Однако идеология существенно отличается от глобальной мировой практики. А эта практика сегодня та же, что и тысячелетия, и столетия
назад.
Вся история культуры – это череда нескончаемых войн, локальных и мировых, трехдневных и столетних. Апология войны раздается от века к веку: «…должно знать, что война общепринята, что
вражда – обычный порядок вещей и что все возникает через вражду
и за счет другого» (Гераклит, VI–V века до н.э.); «не мир – война, не
добродетель – доблесть» (Ф. Ницше, 1888 год). В современном медийном пространстве, как и в эпических сказаниях древности, обязательная тема – война. И массовое чувство принадлежности к общности, как правило, держится на памяти о войне, а не на идеалах
мира.
Почему же историческая память своим местом, временем, ядром
единства социума обязана войне? Может быть оттого, что войны – это
284
близкая смерть, которая в суете повседневного мирного существования не осмысливается? «А до смерти – четыре шага», – процитирую
знаменитую песню времен Великой Отечественной войны. Прожитая
жизнь прессуется в несколько шагов, становится максимально плотной и весомой. Опыт военного лихолетья навсегда запечатлевается в
памяти как индивидуальной, так и исторически-народной. Мирная
обыденная жизнь во время войны вспоминается в ореоле «золотого
века», и в таком «измененно-отфильтрованном» содержании входит
в народную память.
Можно сказать, что в лоне войны рождается национальное самосознание. Не случайно, в мифологиях многих народов, несмотря
на то, то сражаются обычно мужчины, божество войны имело облик
женщины, «прародительницы» (здесь уместно вспомнить самый известный плакат Великой Отечественной «Родина-мать зовет» – разве
не эта же мифозакономерность в нем выражается?). При этом практически в каждой культуре зримо присутствуют прямо противоположные представления о войне. К примеру, у древних греков дочь
Зевса, богиня Афина, была богиней войны и одновременно воплощением мудрости. Но есть и другое олицетворение войны – неуправляемый, хаотический, страшный образ появляющихся из-под земли
эринний (эвменид), богинь мщения, возбуждающих безумие и злобу
в людских сердцах.
Сегодня, в XXI веке, становится все больше так называемых малых (локальных) войн; это имеет свою внутреннюю логику, связанную с диалектикой целей и средств ведения войны.
Размышляя о природе войн, принято ссылаться на Карла фон
Клаузевица, приводя сентенцию о войне как продолжении политики
иными средствами. Это, безусловно, правда. Однако вся правда состоит в том, что война – это продолжение культуры, выявление духа
наций, их религий, ценностей, настроений. Поэтому каждая война,
втягивающая в свою орбиту различные страны и народы, глубоко индивидуальна. Любая война глубоко этноцентрична. А наш век – это
эпоха нового самоосознания и самоутверждения наций, этносов и
даже этнических кланов.
При этом дело не ограничивается этноцентричностью. Любая
285
война, малая или большая, прошлая или настоящая, имеет и – страшно это говорить – общечеловеческое измерение. Если сравнить разные войны, то станет очевидным, что со времен Перикла человеческие эмоции и интересы мало изменились. И сегодня, как и тысячи
лет назад, борьба за власть и влияние, за богатство, тривиальные зависть и гордыня, другие подобные мотивы порождают войны и истерию харизматических лидеров, которые ведут людей на смерть. Другими словами, известные всем смертные грехи и есть неизменные
мотивы войн, сопровождающих тысячелетия человеческой истории.
Война расщепляет и раздваивает сознание как личности, так и
народа. Война – это хроническая и обыденная шизофрения культуры. Стилистика войны, армии, сражения постоянно влияла на стиль
мирной жизни, на её оформление. Символика войны прослаивает собою мирную жизнь. Например, культура классицизма немыслима без
батальной живописи. Вся классицистская культура прослоена знаками воинской доблести, героикой воинского подвига. «Воинственный
классицизм» определил, по мнению И. Грабаря, например, трактовку
русского архитектурного ампира в начале XIX столетия: «Памятники,
фронтоны, карнизы домов украшаются алагреками, львиными мордами, шлемами, щитами, копьями и мечами. Даже на церковных стенах появляются атрибуты войны» (Грабарь И. История русского искусства. Т. 5) [цит. по: 2, 45]. В культуре классицизма война вторглась
в мирный быт и украсила его. Но эта ситуация – отнюдь не исключение. Война оплодотворяла общественное сознание, а оно – искусство,
которое входило в быт и в другие времена.
В народе всегда складывался определенный образ воина, защитника отечества, носителя доблестей. И этот образ всегда переходил в
изобразительное искусство. Особенно рельефно – в XVIII–XIX веках,
когда на поле военных действий еще можно было заметить отдельного героя, когда сражения еще не были массовыми, носили поединочный характер. Позднее, когда тип войны изменился – уже не один
на один или рать на рать, а передвижения масс войск предстали взору художников. Лицо сражающегося человека, его взгляд, задающий
направление взгляду зрителя, его поза, полная драматизма, – все это
вошло в канон начиная с XVII века. Позднее героя стало все труднее
286
«заметить» в сражающейся массе. Это демонстрируют различного
рода батальные панорамы/диорамы.
В истоках советской культуры запечатлены отзвуки гражданской войны. Военизированное облачение различных отрядов мирного населения (школьников, железнодорожников, почтальонов,
юристов и пр.), переходящие знамена, всеобщее хождение строем,
армейские игры, движение ГТО, поиски «врагов народа» … Сама советская история была символизирована образцом военной техники
времен гражданской войны – броневиком. Если гражданская война
задала основные стандарты советской культуры, то война Великая
Отечественная стала моментом истины, моментом очеловечивания
этих стандартов. Не могу не упомянуть исповедальную лирику выдающихся фронтовых песен тех лет («Темная ночь» Н. Богословского,
«В землянке» К. Листова), когда нечто абсолютно мирное вошло в советскую культуру благодаря войне.
Искусство должно быть прекрасным, величественным. Поэтому
даже война открывает нам не только натуралистический ужас, но и
поэзию подвига, и таинственность вечности, и душевный порыв человека. Несмотря на неизменность ее исходных мотивов, война, как
и ее образ, исторически менялась. Можно выделить несколько исторических типов войн.
Первый – это архаические войны, те самые, о которых до нас
донесли память эпические поэмы. Эти войны сродни сражениям так
называемых территориальных животных за ареал обитания, за собственный участок для кормления и размножения. Это набеги, грабежи, походы, в которых формировалась не только ставшая потом
«исторической» территория определенного народа, но формировались и сами народы (в том числе за счет ассимиляции захватчиков
с захваченными). Такие войны формировали великие древние государства (в частности, греческие города-государства и Римскую империю); такого же типа войны образовали современный этнический
рельеф Западной Европы, сменивший рельеф Римской империи. Те
же процессы – и на Востоке, и в России.
Второй тип войн – войны за веру, священные войны. К ним относятся крестовые походы. Защищать Крест Господень отправлялись
287
рыцари, кодекс поведения которых включал активную верность церкви, сюзерену и «прекрасной даме», а также постоянное подтверждение личного мужества. Эти мотивы легко подменяли войну турниром
и дуэлью. [см.: 3, 82]. Священные войны не ушли в прошлое. У всех на
слуху песня эпохи Великой Отечественной войны «Священная война». Это понятие было реинкарнировано в СССР, армия и весь народ
которого на фронтах Второй мировой войны и в глубоком тылу защищали не только свое отечество, но и свою культуру, идеалы и ценности, идеологическую «веру». Сегодня о «священной войне» приходится слышать от идеологов исламского фундаментализма, а также
от авантюристов, занимающихся террором, которому они не прочь
придать достойный идейный облик.
Правила чести, соблюдавшиеся рыцарями в крестовых походах, а также турнирах и дуэльных поединках, породили еще один тип
войн, получивших наименование куртуазных. Доживший до XVIII
века (Столетняя война, английская война Алой и Белой Розы) этот
тип войн в исторических документах тесно сросся с обозначениями
«война по правилам» или «искусство войны». Действительно, в них
соблюдались художественные условности не то парада, не то театра.
Существовала сцена – «театр военных действий», существовало подобие «царской ложи» – холм, с которого полководец взирал на происходящее.
Далее начинается эпоха войн без правил, беспощадных войн,
которая длится до наших дней. Беспощадные войны втягивают в
свою орбиту не только вооруженные формирования, но и мирных
жителей. Прообразом войн без правил стали крестьянские восстания
и вообще вооруженные народные возмущения. Изобретение оружия массового поражения и вообще технизация войны, породившая
экономически и политически влиятельный военно-промышленный
сектор в хозяйстве сильных держав, придали крупным войнам XX
века особую беспощадность. Но, в то же время, явно проявляется и
не мыслимый прежде лукавый аспект – прибыльное экономическое
сотрудничество представителей воюющих сторон по солидарному
обслуживанию войны. Лукавство беспощадных войн вскрывается со
временем. Лукаво-беспощадные, прибыльно-уничтожительные во-
288
йны – особый феномен XX века, потому будем считать его особым
историческим типом войн.
Наконец, новый тип войны появляется и преобладает после
Нюрнбергского процесса. Это множественные локальные войны. Нередко они похожи на войны священные (связаны с переплетенными
этнически-конфессиональными мотивами), нередко – на беспощадные. И почти всегда они отвечают определению «лукавые войны»,
поскольку вооружение сторон может вестись из единого источника,
и одни и те же предпринимательские элиты могут выигрывать как от
развязывания, так и от прекращения войны (в памяти нашего поколения чеченские военные конфликты 90-х годов).
Войны во второй половине XX века превратились в рутину, и
это не случайно. Их много, они затягивают в свою орбиту планету,
они как бы структурируют планету на зоны стабильности и нестабильности. Причем зоны нестабильности оказываются важны для
жизни зон стабильности. Экономике последних, как ни печально это
признавать, они не только не вредят – они для нее выгодны (за этим
стоят деньги и рабочие места). Лоббисты такого положения дел находятся в политике, бизнесе, СМИ. Да и рядовое население стран со
стационарной экономикой, производящих оружие, может осуждать
войны, но хотеть производить оружие, потому что это производство
– их жизненная пища. Война как бы «производится» современной
экономикой, – точно так же, как производится ею оружие.
У современной экономики раздвоенная мораль. Социальные
выплаты, гуманитарная помощь и прочее, что позволяет считать
сильные экономики морально ответственными, возможны нередко
именно потому, что экономика зарабатывает на «аморальной» войне.
Важная социальная функция военно-промышленного комплекса – он и развязывает войны, и предотвращает их, локализует их масштабы. Вопрос о моральности/аморальности современной экономической системы в значительной мере праздный, поскольку именно
эта система образует глобальный порядок мира, и у нас нет другого
порядка. Идиллического мира полной безопасности никогда не было
и не будет. Войны будут продолжаться, поскольку конфликтность мировой политики не снижается, а повышается. Войны останутся, но
они будут видоизменяться.
289
Наконец, современные войны зрелищны. Как полководец с холма в эпоху куртуазных сражений, телезритель дома на своем мониторе созерцает сцены боев и разрушений. Локальные войны в современной культуре играют роль сенсационных телесобытий и поводов
для комментариев.
Средневековые аналогии, видимо, не случайны. Возможно, мы
придем к новой эпохе «войн по правилам». Эти правила будут устанавливаться глобальными планетарными структурами, и тогда войны станут «как бы гражданскими», ведь происходить они будут в
глобальном надгосударственном пространстве, в котором сражения
между локальными областями станут источником «возвышения»
экономических центров. Но это не отменит, к сожалению, и беспощадных войн без правил, их не отменяло в свое время и старинное
«искусство войны» Европы, называя «войнами варваров».
Ф. Бродель приводит интересные воспоминания испанского
солдата Диего Суареса, посланного в небольшую африканскую крепость в числе отборных воинов, закаленных в сражениях во Фландрии. Все маневры построения в каре при встрече с арабскими
всадниками были бесполезны – те уклонялись от боя [1, 52–53]. Командующий экспедиционным корпусом в Северной Бразилии около
1640 года набрал местных жителей в свои войска. «…Чтобы при дать
им храбрости перед тем, как отправить в атаку в лучших традициях
(курсив мой. – Н.Г.), он додумался выдавать им водку их сахарного
тростника; местные же вояки уходили вздремнуть, дабы проспаться
после выпивки. К тому же по любому поводу эти странные солдаты
покидали строй и исчезали в лесах и обширных болотах». Да и враги
вели себя «неправильно». Один из испанских ветеранов возмущался:
«Мы не обезьяны, чтобы сражаться на деревьях» [1, 53–54].
Современные войны доказывают возможность взаимо-дополнительности войн по правилам и войн в духе XVI–XVII веков. Глобальное регулирование и хаос сегодня вполне совместимы. Задумываясь о духовном смысле военных столкновений и побед/поражений,
мы тем самым приходим к пониманию духовного смысла как главного императива любой человеческой активности.
290
Библиографический список
1. Бродель, Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика
и капитализм XV – XVIII веков. – М., Прогресс, 1992. Т.3.
2. Лотман, Ю.М. Статьи по типологии культуры / Ю.М. Лотман. - Вып. 2. Тарту,
1973.
3. Оссовская, М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории морали /
М. Оссовская. - М., Прогресс, 1987.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]