Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Россия. ХХ век История. Мифы. Память. Коллективная монография
.pdf
21
Второй подход можно определить как «фактографический». Учебники и
учебные пособия такого рода обычно чрезвычайно насыщены фактической информацией, очень часто наделены литературными достоинствами. По сути, они
могут рассматриваться в ряду обобщающих работ по отдельным периодам истории (особенно это касается трудов по истории Отечества). Однако целостные
объяснения исторического процесса в них не предлагаются. В лучшем случае,
обычно в вузовских пособиях для гуманитариев, даѐтся нейтральный обзор точек
зрения на исторический процесс. Такой подход имеет также очевидный минус.
Отказ от объяснения исторического процесса, подчѐркивание условности таких
объяснений естественно ведут к сомнениям в статусе истории как науки. Накопление и изложение установленного эмпирически материала для такого статуса
едва ли достаточны. Требуется интерпретация — которая сама требует определения законов или хотя бы общих тенденций исторического процесса.
Третий подход (без иронии) можно назвать «экзотическим». Это стремление отдельных ученых авторов и педагогов преподать собственную интерпретацию истории, без оглядки на авторитеты. Достаточно либеральный подход к рецензированию и преподаванию гуманитарных наук в 1990-е годы создал для подобных самостоятельных личностей широкие возможности. Он позволил непринуждѐнно использовать в сфере образования собственные исторические построения — от нетривиальных трактовок отдельных фактов и периодов до общих схем
исторического процесса. Особенно популярны одно время были многочисленные
авторские версии цивилизационного подхода — дань которым отдал во время
оно и автор этих строк. Не всегда «экзотика» была негативным фактором. Именно благодаря такого рода работам учащиеся нередко получают возможность знакомиться с передним краем науки, преодолевать инерцию, довлеющую над классическими учебниками. Однако в целом многочисленные авторские подходы, естественно, усиливают дисгармонию в историческом образовании. Тем более, что
многие из них действительно парадоксальны и неприемлемы с точки зрения «основного потока» исторической мысли. Очевидно, что преподавание истории
должно вестись с более или менее консенсусных для научного мира позиций, давать объективное представление о совокупности реального научного знания.
С этой точки зрения наиболее продуктивным представляется четвѐртый
подход, всѐ более частый в последнее десятилетие. Он представляет собой использование завоѐвывающего признание и в академической среде «исторического
синтеза», интерпретации истории на основе инструментария разных методологических направлений. Тем не менее, нельзя не признать, что на сегодняшний день
практическое применение синтетического подхода в преподавательской практике
довольно ограничено. Часто дело сводится к констатации условности существующих интерпретаций всемирно-исторического процесса и необходимости их
синтезировать. Между тем, синтез предполагает не столько благие пожелания,
сколько практическое сочетание, скажем, формационного, цивилизационного и
эволюционного подходов в процессе историописания. Именно этого пока и недостает.
Корнем для всех сложностей с интерпретацией истории является вопрос,
который давно неразрешимо стоит для науки западной, но для науки российской
22
оказался внове — вопрос о цели и смысле истории. Марксистское представление
о цели и заданности исторического процесса, об устремлѐнности его к коммунизму ушло в прошлое. Пример с заменой коммунизма в «пятичленке» на социализм в этом смысле весьма показателен. Но является ли именно социализм конечной целью истории? — в немарксистской парадигме (да и в марксистской) доказать это почти невозможно. Является ли такой целью «открытое общество»?
«информационное общество»? «меритократия»? Ответы на этот вопрос западной
гуманитарной мысли столь же разноголосы. Между тем от ответа на этот вопрос
зависит решение существеннейшей проблемы оценки исторических процессов и
фактов, вплоть до самого частного события. Очевидно, что приближающее к идеальной «цели истории» — прогрессивно, естественно, благотворно. Удаляющее
от неѐ — реакционно, неестественно, вредно. Нечего и говорить, что исследователи, считающие венцом человеческой истории, скажем, коммунизм и необуржуазное «открытое общество», придут к прямо противоположным выводам по
оценке событий российской истории ХХ в. И они едва ли сойдутся с человеком,
придерживающимся христианской парадигмы, для коего «прогрессивное» не есть
«благотворное», а итогом всех человеческих усилий будет отнюдь не идеальное
общество…
Можно в поисках консенсуса отрешиться от поисков в истории конечной,
заданной цели, от категорий «прогресса» и «реакции» — и оценивать исторические факты по иным принципам. Однако каковы будут эти иные принципы? Оценивать ли, скажем, политику того или иного государства с точки зрения благосостояния, качества жизни его населения? Или с точки зрения прочности и силы
самого государства, обеспечивающего гражданам независимость и безопасность?
Или с точки зрения устойчивости нравственных, религиозных и семейных норм?
Эти варианты, как мы видим на примере современной действительности, очень
часто кардинально расходятся друг с другом. Привести их к некоей общей закономерности весьма трудно — а в случае приведения мы, скорее всего, лишь убедимся, что одно часто развивается за счѐт другого. Вместе с тем, именно из этих
вариантов следует делать выбор самим государству и обществу. Западная историческая наука давно уже, во всѐм многообразии своих школ, сошлась на приоритете личного благосостояния среднестатистического человека. Но это связано
с давним торжеством на Западе либерально-гуманистической идеологии, принципы которой ныне оспаривают лишь немногие. Подходит ли эта идеология для
России? Что ценнее для русского — «иметь или быть»? Выбор за обществом, и
пока оно не сделает его, требовать цельности исторического сознания весьма затруднительно.
Список литературы
Барт, Р. (1988) Лабрюйер: от мифа к письму // Памятные книжные даты. М.: Книга.
Барт, Р. (1994) Миф сегодня // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика.
М.: Прогресс.
23
Барт, Р.(2010) Мифологии / пер., вступ. ст. и коммент. С. Н. Зенкина. М.: Академический проект.
Барт, Р. (2006) Сад, Фурье, Лойола [1971] / пер. с фр. Б. М. Скуратова. М.: Праксис.
Володихин, Д. , Елисеева, О., Олейников, Д. (1998) История России в мелкий горошек. М.: Мануфактура; Единство.
Вяземский, Е. Е.(2010) Историческая политика и историческое образование // История и политика в современном мире. Материалы международной научной конференции. 24–25 сентября 2010 г.). М.: МГГУ им. М.А. Шолохова.
Гудков, Л. Д. (1997) Русский неотрадиционализм // Экономические и социальные
перемены. Мониторинг общественного мнения. № 2.
Зубкова, И. А. (2006) Научная история и «историческая культура» в эпоху постмодерна // Историческое образование на современном этапе: проблемы и перспективы модернизации. Екатеринбург.
История и память (2006) / под ред. Л. П. Репиной. М.
Киселев, Г.С. (2006) Смыслы и ценности нового века // Вопросы философии. М.,
№ 4.
Лапкин, В. В., Пантин, В. И. (2005) Ритмы международного развития как фактор
политической модернизации России // Полис. № 3.
Лапкин, В. В., Пантин, В. И. (1997) Русский порядок // Политические исследования. № 3.
Лапкин, В. В., Пантин, В. И. (1998) Ценности постсоветского человека // Человек
в переходном обществе. Социологические и социально-психологические исследования. М.: ИМЭМО РАН.
Лернер, И. Я. (1988) Историческое сознание и условия его формирования // Преподавание истории и естествознания в школе. № 4.
Лотман, Ю. М. (1992) Культура и взрыв. М.: Гнозис.
Лотман, Ю. М. (2000) Семиосфера. СПб.: «Искусство-СПб».
Мелетинскии, Е. М. (1988) Миф и двадцатый век // Избранные статьи. Воспоминания. М.
Николаева, Е. В. (2002) Переходная культура и миф о Начальном времени // Между обществом и властью: массовые жанры от 20-х к 80-м годам XX века. М.:
Индрик.
Пантин, В. И., Лапкин, В. В. Эволюция ценностных ориентаций россиян в 1990-е
годы // [Электр. ресурс:] http://www.ecsocman.edu.ru/db/msg/8065.html (дата обращения: 12.08.2013).
Покида, А. Н. (2010) Специфика патриотических чувств россиян // Власть. № 12.
Психология памяти (1998) / под ред. Ю. Б. Гипперейтер и В. Я. Романова. М.
Топорков, А. Л. (2003) Миф: традиция и психология восприятия // Мифы и мифология в современной России. М.: Фонд Фридриха Науманна, АИРО-ХХ.
Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических
мифов (2011). М.: ИА РАН.
Хвостова, К. В. (2000) Современная эпистемологическая парадигма в исторической науке // Одиссей. Человек в истории. 2000. М.
24
Глава вторая
Новый учебник: новая мифология
В последнее время в сферу внимания историков всѐ в большей степени входит проблема «мифы и история» и «историческая память». Эта проблема актуализировалась и обострилась в ходе дискуссии по разработке единого учебника по
истории. В дискуссии приняли участие ученые, учителя и родители, ветераны и
ученики. В адрес рабочей группы было подано более 1000 поправок, целью которых было исключить возможности возникновения внутренних противоречий и
взаимоисключающих трактовок исторических событий.
«Единый курс школьной истории, — отмечает научный руководитель рабочей группы, директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян, —
не будет черно-белым», но детей будут воспитывать через «показ всего спектра
жизни; не уходя от трагических страниц истории нашей страны» («Московский
комсомолец», 2013, 31 октября).
С достижением определенного баланса, компромисса в оценке событий,
фактов истории, в новом учебнике проблема элементов мифологизации истории
России, особенно современной не исчезает. Экспертов, по большому счету, волнует то, что под видом написания учебника по истории выстраивается государственная идеология. В этой связи коснемся некоторых аспектов изложения исторических фактов в новом учебнике.
Куликовская битва: миф и реальность.
Концепция нового учебника по истории упразднила татаро-монгольское
иго, переименовав его во «власть Золотой Орды». Другими словами, систему зависимости русских земель от ордынских ханов. Выглядит вполне политкорректно
и полностью соответствует взглядам татарских историков. Вопрос в другом: соответствует ли смена формулировок исторической реальности и знали ли об этом
люди Руси XIII в.? На наш взгляд, в угоду региональной элите идет нарушение
исторической реальности.
Сошлемся на российского историка Н. М. Карамзина. Он пишет об Орде:
«Мы видели злодеяния и в нашей древней Истории: но сии времена представляют
нам черты гораздо ужаснейшего свирепства в исступлениях». И ещѐ: «Россия,
обширный труп после нашествия Батыева ... Нашествие Батыево, куча пепла и
трупов, неволя, рабство ... одно из величайших бедствий».
Большинство дореволюционных и современных отечественных исследователей считают, что монгольское завоевание «привело к длительному упадку русских земель» (С. М. Соловьев). Приведем такие цифры: по подсчетам археологов,
из известных по раскопкам 74 городов Руси XII–XIII вв. 49 были разрушены Батыем, причем в 14 жизнь не возобновлялась, а 15 превратились в села». Три поколения населения Руси жило в условиях беспрерывного террора, и практически
безнаказных ограблений.
В исследованиях же «альтернативных историков» продолжает утверждаться
тезис о том, что существовал военно-политический союз русских князей и мон-
25
гольских ханов, и хан Батый — это попросту русский князь Ярослав1. Понятно,
что при отождествлении двух исторических фигур снимается вопрос о наличии
внешнего ига, и сводится все к внутренним разборкам. Куликовская битва оказывается лишь эпизодом междоусобной войны, и по своему характеру являлась не
решительным столкновением собираемой Руси с Ордой, а бандитской стычкой
одних монголов с другими. Ставя знак равенства между понятиями «Русь» и «Орда», оправдывают двухсотлетнее иго. Предлагается забыть о разрушении русской
культуры, опустошении русской земли. Все это в итоге — против исторической
памяти людей, прошлого, которое в советские годы знали и изучали народы России. Против трудов Карамзина, Ключевского, Соловьева, советских историков,
великих деятелей культуры, создававших свои творения на исторические темы.
О сражении на Куликовом поле написано около 2000 работ. Это труды дореволюционных и советских историков, посвященные самым различным аспектам
одержанной победы. В них особо подчеркивалось ее значение в русской истории.
Так, Карамзин пишет: «Сражение ... считалось знаменитейшим в преданиях нашей
истории до самых времен Петра Великого, или до битвы Полтавской: еще не прекратило бедствий России, но доказало возрождение сил ее и в несомнительной связи
действий с причинами отдаленными служило основанием успехов Иоанна III, коему
судьба назначила совершить дело предков, менее счастливых, но равно великих».
С. М. Соловьев, отмечая роль Куликовской победы в собственно русской
истории, особо подчеркнул ее всемирно-историческое значение. Он писал, что
Куликовская битва была «знаком торжества Европы над Азиею». Носила характер
их «отчаянного столкновения ... долженствовавшего решить великий в истории
человечества вопрос — которой из этих частей света восторжествовать над другой».
Об этом приходится говорить вновь и вновь, потому что, как говорилось
выше, ныне подвергается со стороны «альтернативных историков» не только сам
факт события. А если факт признается, то победа трактуется как ненужная, не
имеющая исторической и политической значимости.
Кому же сегодня выгодна эта «идеологическая диверсия», принижение Куликовской битвы, как «оселка» русского патриотизма, по выражению А. Боброва?
Вольно или невольно, вывод один: тем, кто последовательно решает неизменную
задачу — помешать возрождению исторической России, кто и сегодня ведет, по
определению И. М. Ильинского, бескомпромиссную третью мировую «холодную
войну».
Понятно, в разные периоды истории у народов современной России складывались разные отношения и потому трактовка событий, оценка исторических
личностей пересматривается и видится иначе, чем из Москвы. К примеру, Кавказские войны, в частности, в Дагестане? Кем будет генерал Ермолов — героем или
кровавым карателем? А имам Шамиль? В контексте нашей темы не приемлемы
1 Профессиональная оценка Г. В. Носовского и А. Г. Фоменко, заключается в том, что это
«фантастические представления об отечественной и всемирной истории», и что они не могут
изменить общепринятую хронологию, в том числе события на Куликовом поле. Но заметим,
аргументы профессионалов-историков известны весьма узкому кругу людей, а читательский
интерес к книгам Носовского и Фоменко не ослабевает, их труды с успехом тиражируются.
26
ни замена «ига» на «власть Орды», ни принижение Куликовской битвы как доказательства «возрождения сил России» (Карамзин).
Процесс образования мифов всегда «есть выражение тех или иных жизненных и насущных потребностей и стремлений» (А. Ф. Лосев). Другими словами, в
нем всегда присутствует Мотив. Мотивы — разные. Но самые сложные и изощренные — мотивы корпоративных сообществ и государств. Сегодня понимание
истории компрометируется именно своей политической и идеологической заданностью.
От «Великого Октября» к «Октябрьскому перевороту» и «Великой Российской революции».
Примером идеологического лавирования в концепции единого учебника является и отсутствие термина «Великая Октябрьская социалистическая революция». Она трактуется в концепции только как этап «Великой российской революции 1917 года». А сама Октябрьская революция включена средним звеном в
эпоху «великих потрясений» 1914–1917 гг. : ей предшествует Первая мировая
война и наследует Гражданская война, экономическая разруха, голод 1921 г.2
«Это по аналогии Великой Французской революции, — особо подчеркнул
А. Чубарьян. — И, чтобы аналогия была, полной нашу революцию растянули на
4 года до 1921 года — года окончания Гражданской войны» («Московский комсомолец», 2013, 31 октября).
Что же получается? Октябрьская революция изымается из процесса обучения, и, стало быть, из памяти подрастающего поколения. Социалистическая революция уравнивается с буржуазно-демократической, и тем самым скрывается качественное отличие Великого Октября от февраля 1917 г. Таких революций до
российского Октября в мире не было. Сила его воздействия на общемировые процессы признана одним из важнейших событий XX в.
Касаясь аналогии с Французской революцией, заметим, что День взятия
Бастилии (14 июля) с 1880 г. отмечается как национальный праздник Франции.
И далее: «Несмотря на все ужасы Французской революции, — писал У. Черчилль, — яркий свет освещает ее сцену и лица действующих на ней актеров».
В целом, следует признать, что в концепции прослеживается определенный
прогресс на пути исторической объективности (от «октябрьского переворота» к
Великой российской революции). Оголтелый антисоветизм уступает место взвешенной точке зрения (хотя продолжаются призывы историков рассказывать о революции 1917 г. как о «национальной трагедии», о Ленине как «чудовище в на-
шей истории») (Ципко, 2013a; 2013b).
Позитивные изменения происходят потому, — согласимся с Андреем Фроловым, — что «к этому толкает обострение социально-классовых противоречий,
которые так хочется «исключить» и из науки, и из жизни, противопоставить ему
народное единство» (Фролов, 2013).
2
для 11-классников (А. А. Левандовский, Ю. А. Щетинов и С. В. Мироненко).
Такая трактовка не нова, см. учебник «История России XX века — начало XXI века»
27
Итак, Великий Октябрь отменен, а реконструкцию парада 1941 г. сохранили. В официальных российских календарях 7 ноября обозначили как «День воинской славы России — День проведения военного парада на Красной площади в
1941 году».
Здесь уместно ещѐ раз сказать: без Великого Октября не было бы и Великой
Победы, разорванной оказывается преемственность поколений.
Фальсификация постсоветского периода.
После падения власти КПСС в конце августа 1991 г. страну захватил вал запланированной фальсификации, у истоков которой стоял А. Н. Яковлев. Вот как
он сам об этом вспоминает: «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации
страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод «пропаганды» идей
позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потом без устали говорили о
гениальности позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому «плану
строительства социализма» через кооперацию, через государственный капитализм и т. д. Группа истинных реформаторов разработала следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха,
Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» — по революционному вообще».
Развязалась битва мифов: миф о Сталине-победоносце против мифа
о бездарном руководстве, миф о едином идейном порыве против мифа
о многомиллионной армии коллаборационистов, миф «О цене Победы» и другие.
Идет активная дегероизация в массовом сознании А. Матросова, З. Космодемьянской, 28 героев-панфиловцев и других героев советского прошлого. Но не
только советского. Скажем, отечественный историк Ю. С. Пивоваров добрался до
дегероизации русских святых и национальных героев. К примеру, о Кутузове: «Реальный Кутузов никакого отношения к нам не имеет... Ведь Кутузов был лентяй, интриган, обожавший модных французских актрис и читавший французские порнографические романы». Этот «лентяй» участвовал в осаде Очакова, штурме Измаила,
не говоря уже о победной войне с Наполеоном. И почему «реальный Кутузов к нам
никакого отношения не имеет»? — знает только Пивоваров.
Наряду с дегероизацией героев Великой Отечественной войны параллельно
возвышается культ предательства, в частности, восхваление генерала Власова.
В документальном фильме К. Семина «Биохимия предательства» (Россия-1,
14.02.2014) звучат оправдательные слова в его адрес со стороны многих известных политических и общественных деятелей, в том числе — Г. Попова, правозащитника С. Ковалева, философа И. Чубайса. Процитируем Г. Попова, экс-мэра
Москвы: «Для меня патриотами России являются и маршал Жуков, и генерал
Власов. И те, и другие просто по-разному любили Родину».
В ряду названных остановимся на двух мифах: мифе о наших потерях в Великой Отечественной войне, так называемой «цене Победы», и мифе, согласно
которому в 1941 г. «армия не воевала». При разработке концепции нового учебника тема «цены Победы» вновь стала предметом острых дискуссий, областью по-
28
иска компромисса. Потому, как объясняет А. О. Чубарьян, «грань между нашей
Победой и ее ценой очень непроста». Здесь несложно впасть в фальсификацию в
поддержку тезиса «о неоправданных» потерях в Великой Отечественной войне.
Цена войны в человеческих жизнях.
Напомним, цифры потери народа менялись так: после окончания войны
Сталиным была названа цифра потерь народа 7 млн человек. Она, конечно, никак
не соответствовала реальным потерям. В 1960-е годы Н. С. Хрущевым была названа цифра в 20 млн погибших, которая и стала впоследствии общепринятой.
Затем 8 мая 1990 г. на торжественном заседании Верховного Совета СССР,
посвященном 45-летию Победы Советского Союза в Великой Отечественной
войне, прозвучала цифра «около 27 млн человек». Такая цифра, да еще в сравнении с фигурировавшей от 4,3 до 9 млн потерь с немецкой стороны — не могла
никого оставить равнодушным. Именно это сравнение и послужило основанием
для рождения мифа о чрезмерных потерях и бездарном руководстве наших командиров. И вообще о цене Победы.
Д. А. Волкогонов по поводу военных потерь СССР утверждал: «Сталинские
просчеты носят столь огромный, катастрофический, поражающий воображение
характер, что невозможно найти историческую аналогию подобного масштаба».
В оценке этой проблемы и спорах историков (слева и справа) отталкиваются
от статистического исследования «Гриф секретности снят. Потери Вооруженных
сил СССР в военных боевых действиях и военных конфликтах: статистическое
исследование» под общей редакцией генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева.
В историческом сообществе это издание воспринимается как своего рода информативный и достоверный источник (естественно, несвободный от некоторых неточностей). Согласно этому исследованию, безвозвратные потери Красной Армии
составили 11,4 миллиона, а соотношение потерь 1,3:1 в пользу Германии. Общий
тон и направленность «альтернативных» историков: цифры занижены. И далее —
донести до читателей все более скорбные статистические выкладки, из которых
следуют выводы. Слишком дорогой ценой досталась нам Победа, жертвы были
чрезмерны и напрасны. Приведем итоговые цифры историков-«демократов».
Безвозвратные потери Красной армии С. Н. Михалев и Л. В. Толмачев определяют — 13,7 млн человек, Л. Н. Лопуховский и Б. К. Кавалерчик —
в 14,5 млн, А. Н. и Л. А. Мерцаловы — в 14 млн, В. Г. Первишин — в 17,8 млн,
И. И. Ивлев — 19,4 млн, а по подсчетам Б. В. Соколова число погибших доводится до 26,9 млн человек. Оценки соотношения потерь Красной Армии и Вермахта
на советско-германском фронте имеют также значительный разброс от 1,3:1
у Г. Ф. Кривошеева до 10:1 у Б. В. Соколова.
Тональность этих исследований хорошо иллюстрирует доктор филологических наук, профессор РГСУ Б. Соколов. Он пишет: «Великая победа была
одержана ценой невероятно высоких и неоправданных потерь, благодаря той огромной безропотной массе необученных советских солдат, которые шли в самоубийственные атаки, устилая поля войны своими телами. Хорошо обученный солдат и
офицер, способный размышлять, представлял для Сталина куда большую опасность,
чем гибель миллионов необученных бойцов». Как видим, альтернативные подсчеты
29
агрессивных исследователей, указанных выше, дают картину людских потерь Красной Армии на порядок выше, чем у Г. Ф. Кривошеева.
Критически проанализировав расчеты и оценки потерь Красной Армии
и вермахта каждого из указанных авторов, В. В. Литвиненко в книге «Цена войны: людские потери на советско-германском фронте» аргументировано опроверг
распространяемый ими миф «о «чрезмерной цене войны». Очистив произведения
критиков официальных цифр от словесной и математической шелухи, домыслов,
он приблизил эти цифры к статистическим данным исследования Г. Ф. Кривошеева. Его вывод: верхней границей соотношения безвозвратных потерь Красной
Армии и вермахта является соотношение 1,3:1. С учетом возможных погрешностей можно принять в качестве верхней границы соотношения безвозвратных потерь Красной Армии и вермахта соотношение 1,5:1. Далее он отмечает, что статистика межгосударственных войн XIX и ХХ столетий демонстрирует такую зависимость в отношении людских потерь в войнах: в войнах, закончившихся капитуляцией одной из сторон, победившая сторона теряла не более трети участников
войны. Следовательно, при числе мобилизованных в 34,5 млн человек потери
Красной Армии на советско-германском фронте составляют не более 11,5 млн.
И конечный итог: по мере появления новых документов, статистических материалов цифры могут уточняться, изменяться, но они не превысят 1,5:1. Утверждение
о том, что Великая Победа была одержана ценой невероятно высоких и неоправданных потерь, что людские потери многократно превысили потери вермахта, —
заключает В. В. Литвиненко, — относятся к области ненаучной фантастики.
Красная Армия цену за Победу заплатила высокую, но не чрезмерную».
Практически к этим выводам пришел и П. Александров-Деркаченко —
председатель редакционного совета журнала «Свободная мысль». В статье «Цена
свободы» он приводит следующие данные. Соотношение безвозвратных и демографических потерь вооруженных сил германского блока и советских вооруженных сил 1:1,29 (немцы — 6771900, наши — 8744500 человек). Общие потери
(включая попавших в плен): потери гитлеровцев — 10344500 человек, наших —
11520200 человек. Итоговые соотношения составляли 1:1,1.
Цифры потерь будут уточняться, но при всех сомнениях очевидно, что они
огромные. При всем том оба соотношения показывают, что военные потери вполне сравнимы и ни о каком организационном превосходстве германской военной
машины говорить не приходится (как и о Победе ценой «горы трупов»). Общая
цифра 26600000 человек является общепринятой на самых высоких научных и
политических уровнях. Разница в 17855500 между 26 млн и потерями вооруженных сил 8744500 человек объясняется просто: наша армия воевала с Вермахтом,
а гитлеровцы воевали со всем нашим населением3.
В заключение еще раз о «цене Победы». Вот потери настоящих «демократически продвинутых», «вовремя» и «в нужном месте» вступивших в войну США —
405 тыс. чел., Великобритании — 375 тыс. чел., Франции — 500 тыс. чел. Сопоставление всех этих цифр и определяет цену открытия Второго фронта. Своевременное
его открытие (скажем, как предполагалось, а не с опозданием на 3 года) сохранило
3 Расчеты взяты из статьи П. Александра-Деркаченко «Цена свободы».
30
бы миллионы жизней в оккупированных районах Западной Европы и России. И еще,
отвлекаясь от темы мифов, надо понимать, что Цена Победы — это Цена Свободы
не только нашего народа, но и народов Европы. За освобождение Польши погибло
600000 человек, Чехословакии — 136918, Норвегии — 3436, Болгарии — 1600, Австрии — 26000, Югославии — 7990, Венгрии — 140000, Румынии — 68993. Всего
1099465 человек убитыми, 2270 тыс. человек ранеными (Великая Отечественная
война 1941–1945, 1985: 519). «В целом стремление определить ―стоимость‖ Победы,
которая видится слишком дорогой ценой, — пишет профессор И. М. Ильинский, —
само по себе бессмысленно, не говоря о его безнравственности. Победа бесценна»
(Ильинский, 2005: 14).
Нами сделан акцент на мифоборцах-«демократах» с нашей стороны. В действительности масштабы искажений хода и итогов Великой Отечественной войны
со стороны Запада было неизмеримо больше. Суть их — доказать, что Гитлера и
фашизм победили прежде всего США и Великобритания, а роль СССР в этой победе была малозначительной, второстепенной. Но, как справедливо заметила доктор исторических наук Наталия Нарочницкая, «поругание Победы и истории никогда не началось бы на Западе, если бы оно не было совершено на родине Победы. Это мы, подобно библейскому Хаму, выставили Отечество на всеобщее поругание, за что и терпим кару» (Нарочницкая, 2007: 4).
1941-й год: миф «Армия не воевала».
В отечественной историографии Великой Отечественной войны 1941 г. за-
нимает особое место, вышли десятки книг, сотни публикаций, раскрывающих героический подвиг советского народа и армии в самый тяжелый период войны.
Вместе с тем, именно 1941 г. подвергается упорным нападкам со стороны
воинствующих фальсификаторов отечественной истории. В 1941 г. они усмотрели
признаки крушения советской системы, коммунистических идеалов, причины поражения Красной армии — в ее нежелании воевать за советскую власть. Поток
грязного исторического фальсификата, «черных мифов» начал активно выливаться на головы современников в последние примерно 20 лет с момента появления
на массовом книжном рынке «Ледокола» Суворова-Резуна. Одним из главных
мифов либеральных исследователей — о 1941 г. — миф о неумении и нежелании
армии воевать.
Так, Г. Х. Попов, экс-мэр Москвы, утверждая, что за 10 дней (лето 1941 г.)
наступил полный крах социализма, пишет: «…народ — и, соответственно, армия — не хотели умирать за советский строй, за сталинский социализм, за диктатуру пролетариата». Главным современным «классиком», обосновавшим этот
миф, является Марк Солонин с его книгой «Июнь 41-го. Окончательный диагноз». Основной, окончательный диагноз поражения советских войск Солонин
формулирует так: «Главная причина поражения лежит вне сферы проблем оперативного искусства тактики, количества и качества вооружений. В самой краткой
формулировке ответ на вопрос о причине поражения может быть сведен к трем
словам: Армия не воевала. На полях сражения 1941 г. встретились не две армии, а
организованные и работающие как отлаженный часовой механизм Вооруженные
силы нацистской Германии, с одной стороны, и огромная вооруженная толпа — с
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]