Российское военно-политическое красноречие

Что се есть? (помыслила в себе зависть) туды пошла Россия? таков успех ея? сего мы на ней дождалися? не тако: исторгнути оной ша­стие сие, или самим нам погибнути, а смотрети на сие не возможно.

Видели мы доселе, что война сия произошла от зависти, да видим же и сие, что от войны сея большая супостатом родилася зависть и рвение. На первом под Нарву походе неблагополучием нашим много подросли роги неприятелю, и подтвердилося древнеее их о роде Рос­сийском презорство. Ужеж такому когда потечет дело против его надежды, изрещи трудно, коликое разжигается рвение. И се не пошло по желанию, не сталося по высокому вашему вам мнению супостаты: вы начаялись, что уже весма сломленное Русское оружие, а не глав ваших досязати, но под ноги вам поврещися готово: и её не так, не туды. Разбила Руская храбрость замок ваш Ноттенбург, разорила Канцы, добыла Дерпта крепкаго, сломила железную Нарву, и ещё при свидетельстве Турскаго и Польского послов, не всем как любо на тое смотревших. Чтож другая крепости, Ивангородская, Мариен­бургская, Миттавская и прочия?

небрежение шляпа пулею пробитая. О страшный и благополучный случай! далече ли смерть был от боговенчанныя главы? <...>

Кия же плоды аки от плодовитаго корене от сея победы израсли? ниже бо победа сия довольствуется одною оною обычною прибылию, снесть славою, оде и сама слава сия не малая России есть корысть, яко не одну или другую соседскую землю, но вся мира сего страны наполнившая. Ниже то виктория сея обилие только есть, яко супоста­ты наши вся своя мнения нещадно по различным Государствам награбленная оставили нам. Ниже и на сем определяется, благополу­чие Российского оружия, что отечество наше от толиких бед, от хи­щения, работы, крови и крайнего своего падения освобождено есть; но множайшия, кроме сих всех издаде нам плоды поле Полтавское; Полтавская бо победа многих иных мати есть. Не она ли виновна есть, что Рига со всею Ливониею, Выборг и Кексголм со всею Каре­лиею, Абов с непобедимою (якоже словяще) Финнею, Ревель к тому и Пернав, и Елбинг, и Динамент, и Штетин, и Стралзунд, и иныя кре­пости славныя, аки сломленныя власти Российской покорилися, и в малом времени толикое совершилося дело, которое многолетных и кровавых трудов требовало. Всем что новый, кроме Полтавских тру­ды аде были, однако оные от Полтавской виктории имели силу свою: под Полтавою, о Росоиане! под Полтавою сеяно было все сие, что по­сле благоволи нам Господь пожати. Стены ещё только помянутых градов стояли, а духи и сердца оных под Полтавою были уже сокру­шены. Есть ли истинно или ни, что натуральныи историки повеству­ют, будто от блистания молниина Маргариты зачинаются: а се из­вестно есть нам, что все сии державы Российской прибыли и коры­сти, аки дражайшия царскаго венца маргариты от молний и громов на

Что се есть? До чего мы дожили, о россиане? Что видим! Что де­лаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли се? Не соное ли нам приведение? О, как истинная печаль! О, как известное наше зло­ключение!

Се оный твой Россие, Сампсон, каковый да бы в тебе мог явиться никто в мире не надеялся, а о явльшемся весь мир удивился. Застал он в тебе силу слабую и зделал по имени своему каменную, адманто­ву, застал воинство в доме вредное, в поле не крепкое, от супостат ругаемое, и ввел отечеству полезное, врагом страшное, всюду гром­кое и славное.

Се твой первый, о Россие, Иафет, неслыханное в тебе крепкая за­брала правды и яко нерешимыя оковы злодеяния! Не суть ли уставы его ясныя, свет стезям твоим, высокоправительствующий сигклит и под ним главным и частныя правительства, от него учрезденныя! Не светила ли суть тебе к поисканию пользы и ко отражению вреда, к безопасию миролюбных и ко обличению свирепых! Воинотинну оставил нам сушение о себе, в чем он лучший и паче достохвальный, или яко от нераскаянных лестцов и злодеев ненавидимь был.

Се твой, Россие, Соломон, приемший от господа смысл и мудрость многу зело. И не довольно ли о сем свидетельствуют многообразная философская искусства и его действием показанная и многим подда­ным влиянная и заведенная различная, прежде нам и неслыханная учения, хитрости и мастерства; ещё же и чины, и степени, и порядки гражданские, и честные образы житейского обхождения и благопри­ятных обычаев и нравов правила, но и внешний вид и наличие крас­нопретворение, яко уже отечество наше, и отвнутрь и отвне, несрав­ненно от прежних лет лучшеее и весьма иное видим и удивляемся.

Но о многоименитого мужа! Кратким ли словом объимем бесчис­ленные его славы, а простирать речи не допускает настоящая печаль и жалость, слезить токмо и стенать понуждающая терн сей, сердца наша бодущий, и тогда пространнее о делах и добродетелех его побе­седуем. Хотя и никогда довольно и по достоинству его возглаголати не может; а и ныне, кратко воспоминающе и аки бы токмо воскрилий риз его касающеся, видим, слышателие, видим, беднии мы и нещастливии, кто нас оставил и кого мы лишилися.

Вы же, благороднейшее сословие, всякого чина в сана сынове рос-

местах истинно красноречивых; но по окончании всей речи он ска­жет, что дорого за них заплатил, ибо веден был к ним чрез места су­хие и скучные. Итак, чтоб целая речь в ушах просвещенных имела свое действие, мало к сему бросить по местам искры чувствия и силы, надобно сии места связать с другими, усилить мысли, поставить их в своем месте, поддержать выражение выражением и слово утвердить словом. И вот чему должно обучаться. Итак, места красноречивые вдыхает природа, т.е. надобно иметь сильное чувствие, или, что то же, надобно иметь живое воображение и огненные страсти. Чтоб их произвесть, дать им образ, оправить их – если можно так сказать, – есть действие науки.

Мы примечаем, что одна и та же вещь при известном мыслей рас­положении действует на нас сильнее, а при другом – слабее. Скажите одно оскорбительное слово человеку озлобленному или приведенно­му в гнев – оно покажется ему величайшей обидой. Но оскорбите несравненно более того же самого человека, когда он весел и рассеян – он вам простит или и не приметит. Дайте несчастному малейшую тень подозрения или страха – он ухватится за нее, увеличит ее и представит себе ужасной. Таким-то образом предыдущее расположе­ние души способствует или вредит настоящему впечатлению. Вы хо­тите исторгнуть из слушателей слезы – наклоняйте сердце их посте­пенно к печали, приготовьте к сему их и не делайте им внезапных пе­реломов. И вот на чем лежит истинное основание вступления. Оно есть введение или приуготовление души к тем понятиям, которые

пояснять свои понятия, но затемнять их, не есть вводить слушателя в материю, но влещи его туда силой. В продолжение слова можно при­нять тон возвышенный, можно взойти к истинам отвлеченным, но надобно прежде познакомиться с своим слушателем, приучить его за собой следовать. Когда он войдет в образ наших мыслей, те ж самые понятия, кои показались бы ему темны вначале, будут тогда вразуми­тельны, ибо он познает истинное их отношение и точку, с которой надобно на них смотреть. Итак, все вступления тонкие и метафизиче­ские тем самым, что они слишком умны, — порочны в истинном красноречии. И сие есть первое правило вступления.

Сии два правила стоят иногда маленьких жертв молодому оратору, уловляющему с нетерпением все, что может занять его слушателей. Он знает, что есть люди, для коих все решит первое впечатление, ко­торые по слову судят о части и по части о целом, для коих простое и ненарумяненное, так сказать, вступление есть верный признак худого слова. Чтобы позанять их, надобно блеснуть и ослепить их сначала. Вот камень претыкания для проповедников! Но надобно решиться презирать глупых или отказаться от похвал "просвещенных. Люди с чистым вкусом находят свои красоты равно как в простом, так и в возвышенном. Бросайте черты легкие, вводите понятия ясные, пред­лагайте их слогом текучим, ступайте иногда по цветам, но всегда озирайтесь, идет ли за вами ваш слушатель.