Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Российское военно-политическое красноречие
.pdf
ному слову. Философы приметили (определили), что, собственно говоря, одна может быть только в свете истина. Все прочие суть только
ее ветви, они все прикреплены к одному общему корню. Нисходя постепенно, дойти до сего корня есть доказать истину. Такова есть природа истин вообще. Отличительный характер истин нравственных состоит в том, что сверх сей всеобщей они посредством неприметных
сплетений, сцепляясь одна с другой, все сходятся и оканчиваются в
нашем сердце, или, яснее, все они разрешаются на великое начало
удовольствия и досады. И для сего-то сии истины называются истинами чувствия. Итак, нравственные истины могут быть доказываемы
двояко:
1) разрешением их на общее начало истин и
2) приведением их к чувствию.
Я изъясняюсь примером. Что начало мира кроется в ничтожестве,
сия истина течет из общего источника истин, т. е. из начала противоречия. Доказать сие есть разрешить ее на него или открыть те протоки, коими она с сим началом сливается. И вот предмет логического
доказательства. Но сия истина не имеет никакого почти отношения к
нашему сердцу. Для счастья нашего все почти равно, будет ли мир
вечен или нет. Но когда скажут: «Помогай бедным», нетрудно приметить, что сия истина связана с двумя различными началами. Взяв
первую ее нить, развивая ее и следуя за ней, мы придем к началу неравенства состоянии; проходя далее, перейдем мы к той великой и
окруженной мраками эпохе, в которую возникли общества, когда законы в первый раз своим скипетром указали блуждающему человеку
единое счастье, которое в быстром течении обстоятельств и времени
он мог еще остановить и удержать при себе. Мы придем к тем
древним и согбенным под тяжестью веков столпам, сим памятникам
скончавшейся свободы, на коих в первый раз руки человеков написали сии слова: обязательство, должность... Там заступило место равенства взаимное обязательство; там, когда каждому раздаваемы были рукой законов его права, бедный получил право требовать у нас
помощи. Итак, сие право родилось с обществом, и оно составляет целое звено в его великолепной цепи, связующей народы. Простите мне
сей забег воображения. Я хотел сим показать, что, доказывая таким
образом наше предложение и восходя к его началу, можно встретить
на пути изображения великие, поражающие истины; но сколько бы
мы ни делали уклонений, начав с сей точки, никогда не придем мы к
сердцу, ибо сердце ни обязательств, ни законов не знает, оно не будет
91
разуметь наших великолепных рассказов, ибо на его языке слова сии
не существуют. Итак, сей образ доказывать касается только ума и
может войти только случайно или в качестве перехода в слово. И вот
что я называю доказывать разрешением на общее начало истин. Но
когда вы будете развивать другой конец сего предложения, вы не будете удаляться от человека; чтоб сыскать начало его обстоятельств,
не покроетесь вы сами мраками трудных разысканий и не будете теряться из виду слушателей в сих многосложных умствованиях; ваш
поступ будет прост и открыт для всех. В средине бедной хижины, где
начертан образ совершенной бедности, вы представите нам старца.
Обстоим малолетними его детьми, едва еще могущими простирать к
нему свои нежные руки, чтоб требовать себе пищи. Он берет кусок
засохшего хлеба и дрожащей рукой разделяет его бедным своим
птенцам. Сердце его при сем виде раздирается: «Это последний хлеб
мой, дети!.. Я умираю... Но вы останетесь еще и испытаете весь ужас
сиротства и бедности. Промысл!..» И с сим словом старец испускает
дух свой. Приведите ваших слушателей к сему изображению. Вот что
называю доказывать приведением к чувствию. Сии строки, когда родятся под пером оратора, пошлют каждое слово к сердцу. Итак, справедливо, что нравственные истины имеют два начала, и по различию
сих начал они могут входить как в речь, так и в слово, но в каждое
внося с собой свой отличительный характер. Следовательно, доказы-
вать нравственную истину в проповеди есть открыть те отношения, коими она соединяется с нашим сердцем, есть найти сии тайные нити, коими они с ним обязуются. Ясно, что потрясение, данное
им, сообщится сердцу и произведет то, что, собственно, называется
страстью. И вот источник страстного в слове. Чтоб привести в свою
зрелость страсть, таким образом рожденную, к сему надобно знать
природу страстей, их ход и их язык – три предмета, кои я постараюсь
пояснить впоследствии. Теперь выведем из предложенного определения общие правила для доказательств.
1. Все доказательства слишком тонкие и метафизические порочны
в истинном красноречии. Они делают честь уму, но означают недостаток благоразумия. Кто хочет писать собственно для того, чтоб его
не попинали, тот может спокойно молчать.
Примечание. Можно иметь мысли благоразумные и вместе говорить ясно. Дело состоит только в том, чтобы найти сходственный понятию слушателей образ выражений; и сей образ всегда бывает
92
наилучший. Нет почти мысли столь тонкой, которой бы неможно было предложить образом понятным и простым.
2. Доказательства слишком обыкновенные порочны в истинном
красноречии. Это, правда, есть материи, в коих трудно сказать чтонибудь новое. Дело хорошего оратора – возвратить предметам собственную их важность и красоту. Одна и та же материя, перелитая в
различные виды, может сама показаться различной; и если неможно
всегда быть новым по предмету слова, всегда можно быть таковым по
обороту и выражению.
3. Надобно, чтоб один довод не только не вредил другому, но и
поддерживал его. Доводы все могут доказывать одну и ту же вещь и
не иметь между тем близкой между собой связи. Речь потеряет сим
свое единство, и внимание слушателей развлечется. Дело оратора
найти точку их соединения и поставить так, чтоб казалось, что один
непосредственно следует за другим. Отсюда употребление переходов.
О СТРАСТНОМ В СЛОВЕ
Под страстным в слове я разумею сии места, где сердце оратора
говорит сердцу слушателей, где воображение воспламеняется вооб-
ражением, где восторг рождается восторгом. ...Оратор должен быть
сам пронзен страстью, когда хочет ее родить в слушателе. «Плачь
сам, ежели хочешь, чтоб я плакал», – говорит Гораций. Душа, спокойная совсем, иначе взирает на предметы, иначе мыслит, иначе обращается, иначе говорит, нежели душа, потрясаемая страстью. Читай,
размышляй, дроби, рассекай на части лучшие места, изучи все правила, но, если страсть в тебе не дышит, никогда слово твоё не одушевится, никогда не воспламенишь воображения твоих слушателей и
твой холодный энтузиазм изобразит более умоисступление, нежели
страсть. Это потому, что истинный ход страстей может познать одно
только сердце и что они особенный свой имеют язык, коему не обучаются, но получают вместе с ними от природы...
О ВОЗРАСТАХ СОЧИНЕНИЯ
Когда раскроются первые способности нашего дара, когда ум наш
будет в состоянии управлять нашим вниманием и когда память
столько уже наполнена будет образами предметов, что в силах будет
доставлять ему для творения потребные материалы, тогда мы покушаемся полагать мысли на бумагу; и здесь начинается первая эпоха
93
нашего сочинения, это первый, так сказать, младенческий его возраст. В сем возрасте мы, не в состоянии будучи мыслить тонко, довольствуемся мыслить правильно.
Наш ум, как слабый младенец, тогда покушается только говорить,
он намекает некоторые слова, но не может еще совершенно их выразить. Стройность речений простота мыслей, множество слов, первые
очертания страсти, обезображенные или недоконченные в их отделке,
– вот отличительный характер сего возраста!
Счастлив, кто упражнением и силой ума может сократить время
сего возраста! Ибо есть люди, кои никогда из него не выходят. Сии
вечные младенцы не смеют подняться выше первого их круга; и все,
что время может сделать с ними, – это есть приучать их идти скоро,
но всегда путем общим, проложенным еще за несколько пред ними
веков, тысячей умов посредственных. Сей путь гладок и удобен, но
никогда не провождал он ко храму истинного витийства, никогда
следы Цицерона и Демосфена на нем не были видны. И сим-то путем
шествовали некогда со всей важностью наши тяжелоученые писатели. В их единообразном и скучном красноречии везде видна боязливая правильность, не потому, чтоб ум их был слишком осторожен или
разборчив, но понеже они не имеют столько вкуса, чтоб делать смелые уклонения и заблуждать с приятностью. Они никогда не падали,
понеже всегда на земле пресмыкались. С течением лет и упражнения
ум наш делается тонее. Сии красоты, которые сильно занимали его
сперва, делаются для него, со дня на день более легкими и наконец по
малости своей пред ним совершенно исчезают. На месте прекрасных
своих сочинений он видит многосложное сплетение истин, слишком
простых и слишком известных. Он ищет красот, которые бы уму его
более стоили и более бы его упражняли. Между тем воображение его
достигает до известной степени зрелости, страсти начинают раскрываться и говорить ему голосом внятным. Здесь начинается юношеский, так сказать, возраст сочинений. Но разум еще не научился
управлять им. Его око озирает уже более пространства, но не может
проникнуть в глубину предмета. Он видит в материи много мыслей,
но не умеет привести их в единство или найти точку их слияния. Отсюда происходит, что в сочинениях сего второго возраста более бывает отступлений и забегов, нежели мыслей, из самого основания материи извлеченных. Камень претыкания в сем возрасте есть подражание. Когда вкус получил уже довольно утончения к тому, чтоб
требовать чего-нибудь большего, нежели что доселе удовлетворяло,
94
он ищет в творениях, кои соединяют в пользу свою все голоса знатоков истинных, он ищет в них оснований красоты и, сравнив их со
своими, хочет узнать различие между сочинением худым и сочинением красноречивым, дабы оттуда произвести общее правило и расположить по нем свои произведения. Но сие различие может находиться
или в словах, или в мыслях. Первое уловляет он с одного взгляда, а
второе от него укрывается. Он делает следующее умствование: «Сие
сочинение, по отзыву всех, прекрасно. Но почему оно прекрасно?
Понеже мысли в нем предложены новыми словами или по крайней
мере вновь от прежних произведенными. И вот все различие между
сочинением худым и сочинением красноречивым и истинным источник красот в слове!» Так умствует Клеанф, читая пресловутые, сочинения Ариста. Клеанф поздравляет себя с сим открытием и радуется,
что писать красноречиво ему столь мало будет стоить. Ибо, заготовив
несколько громких и новых слов, он не сомневается, что будет столько же хороший оратор, как и Арист. Итак, наш Клеанф делает себе
правило: впредь не мыслить, сочиняя,, но соединять пышные слова.
Он полагает с памятью своей тайный договор – поставлять ему во
время сочинения по нескольку сих слов, а уму своему повелевает
непременно их связывать и вмещать в сочинение, несмотря на все сопротивление мыслей. Тиран сих последних, он повелевает делать им
все насилия, не щадя ни истины их, ни простоты. Он хочет того только, чтоб любезные его слова не потеряли чего-нибудь, или бы не были опущены. Вот все его желание! Тщетно ему говорят, что из слов,
принуждающих мысль, может выйти один великолепный вздор, что
сочинения Ариста не потому превосходны, что в них стоят новые
слова, но что мысли его красивы, что слог его текуч, что выражения
его тонки, что, наконец, слова его сами приходят и ложатся под перо.
О РАСПОЛОЖЕНИИ СЛОВА
Все должности оратора Цицерон описывает тремя словами: videat,
quid dicat, quo loco et quo modo. Quid dicad – он должен изобресть; quo
loco – он должен расположить; quo modo – он должен предложить из-
вестным слогом. Риторика не что другое есть, как пространное истолкование сих слов. Мы доселе занимались первой ее частью, т.е. изоб-
ретением. Разрешив науку изобретения на науку размышлять, нам
осталось только показать, каким образом делать выбор в изобретенных мыслях; и как к сему требуется необходимо добрый вкус, мы
95
рассмотрели его начала, открыли его корень в нашей душе, указали
его ветви и дали способ его возвращать.
Теперь я предполагаю, что оратор, углубившись в свой предмет,
открыл в нем богатую жилу своему размышлению, что дар его обозрел все поле, где он должен собирать свои материалы, что вкус его
отделил в них изящное от блистательного, истинное от ложного, сообразил все с главным видом своего предмета и таким образом собрал известное количество мыслей и рассуждений. Я предполагаю
далее, что мысли сии будут тонки, естественны и даже высоки; рассуждения дальновидны, правильны, взяты из самой глубины сердца
или ума. Но если дух порядка подробно духу творческому, носясь над
хаосом мыслей и рассуждений, не приведет его в движение и не расположит предметы сходственно природе их, все представит тогда одно только безобразное смешение понятий, покрытое глубоким мраком. Сие зрелище для души будет скучно; ее внимание, разделяясь на
столько видов, между собой различных, будет в них теряться, принуждено делать внезапные, далекие и насильные переходы от одного
предмета к другому, из коих каждый его порывает к себе; но придет в
усталость, и душа почувствует неудовольствие. Сверх сего большая
часть красот зависит от места. Вставьте алмаз в средину безобразных
камней – он потеряет половину своего блеска, он едва будет приметен. Это потому, что надобно сперва душу приготовить к чувствию,
которое мы хотим дать ей испытать, надобно сперва настроить ее
внимание на сходственный тон, тогда малейшие ударения красот ей
будут чувствительны, тогда все силы ее соображения соберутся в одну точку, и она обнимет предмет во всем его пространстве. Одна
мысль будет провождать его к другой, и она пойдет, со всех сторон
окружена светом, который они друг на друга проливают...
Я понимаю два рода расположений: одно из них касается мыслей,
другое – частей слова, одно можно назвать частным, другое – общим.
Я сделаю несколько примечаний на то и на другое.
Порядок размышлений был бы порядок и сочинения, если бы при
размышлении не встречались нам мысли побочные и чужие нашему
предмету. Они связаны не по природе своей, но примкнуты по времени, месту, обстоятельствам. Отделить сии мысли и оставить одни
только однородные, может быть, есть то же, что расположить
предмет...
96
Порядок мыслей, входящих в слово, два главные имеет вида: взаимное мыслей отношение к себе и подчинение их целому. Отсюда
происходят два главных правила для расположения мыслей:
1. Все мысли в слове должны быть связаны между собой так, чтоб
одна мысль содержала в себе, так сказать, семя другой. Сие правило
вообще известно, и я не буду слишком на него настоять, я покажу его
только основание. Все сходственные образы вещей связаны в мозгу
известным сцеплением, а посему, как скоро один из них подвинется
или оживится, в то же мгновение, все зависящие от него приемлют
движение или оживляются. Сие сообщение или игра понятий представляет душе приятное зрелище: ее внимание с легкостью переходит
от одного предмета к другому, ибо все они повешены, так сказать, на
одной нити. В мгновение ока она озирает их тысячи, ибо все они по
тайной связи с первым движутся с непонятной быстротой. Таким образом, одно занимает ее без усталости, а другое дает ей выгодное понятие о пространстве ее способностей, и все вместе ее ласкает. Но,
как скоро понятия будут разнородные, их образы не будут лежать
близко и связь между ними будет не столь крепка и естественна. Душа должна на каждое взирать особенно. Она должна рассыпать внимание свое во все стороны, переходы от одного предмета к другому
будут для нее трудны, ее внимание не будет переходить само собой,
его надобно будет влечь насильно. Сумма собранных понятий будет
не столь велика, чтоб заплатить ей за сей труд, и все несильное не
может быть не противно.
На сем-то главном правиле основано употребление переходов от
мысли к мысли и от части к части. Есть понятия, по естеству своему
тесно связанные между собой, но сия связь не для всех и не всегда
бывает приметна – надобно ее открыть, надобно указать путь вниманию, проводить его, иначе оно может заблудиться или прерваться.
Умы резвые, бросающиеся из одной мысли в другую! Вы должны
сии правила при каждом сочинении приводить себе на память, вы
должны удерживать, сколько можно, стремительный свой бег и всегда держаться одной нити. В жару сочинения все кажется связано
между собой; воображение все слепляет в одно. Приходит холодный
здравый разум – и связь сия исчезает, все нити ее рвутся, сочинение
распадается на части, и на месте стройного целого видна безобразная
смесь красот разительных.
2. Второе правило, в расположении мыслей состоит в том, чтоб
все они подчинены были одной главной…
97
Сие правило известно в писаниях риторов под именем единства
сочинений; его иначе можно выразить так: не делай из одного сочи-
нения многих. Во всяком сочинении есть известная царствующая
мысль, к сей-то мысли должно все относиться. Каждое понятие, каждое слово, каждая буква должны идти к сему концу, иначе они будут
введены без причины, они будут излишни, а все излишнее несносно...
Те не понимают, однако ж, истинного разума сего правила, кои
требуют, чтоб сие отношение было непосредственно, чтоб, говоря о
скупости; каждая мысль замыкала в себе непременно сие понятие.
Это значит не различать главного конца от видов, ему подчиненных.
Довольно, чтоб каждая мысль текла к своему исходнику и, слившись
вместе с ним, уносилась и была поглощаема в общем их вместилище.
Можно ли требовать, чтоб все реки порознь впадали в море? Те не
понимают также сего правила или его забывают, кои в сомнениях делают далекие и невозвратные отступления...
Сия погрешность может происходить от двух причин: или от слабости соображения, когда ум не может, свести всех понятий с главным, сличить их и с точностью определить сходство их или различие;
или от сильного и стремительного воображения порывающего и уносящего с собою рассудок. Когда такое воображение владычествует в
сочинении, оно увлекает всю материю в ту сторону, которая для нее
выгоднее, где свободнее может оно разлиться и где менее встречает
себе оплотов. Часто оно открывает там места прекрасные, но, понеже
они удалены от истинного пути, душа с неудовольствием их рассматривает, ибо знает, что их надобно наконец оставить и возвратиться на
прежнюю стезю, не сделав ни одного шага вперед. Она любит места
прекрасные, но надобно, чтоб они лежали у нее на дороге.
Есть род отступлений, делающих исключение из сего правила. Это
суть, так сказать, отступления с умыслу, когда писатель к главной
мысли идет не прямо, но извилинами, не теряя ее, однако ж, из виду.
Но, собственно говоря, это и есть отступление, это есть кратчайшая
дорога к той же цели. Она не пряма, но зато она или надежнее, или
приятнее. Сей род отступления не есть погрешность, но совершенство. Писатель делает сим душе приятный обман, когда, заблуждая с
нею и, по-видимому, удаляясь от своего конца, вдруг одним шагом,
ставит ее пред ним и совершает свой путь, не дав почти ей приметить, что они подвигались вперед. Я замечу между тем, что нет ничего труднее в сочинении, как заблуждать таким образом, т. е. заблуждать, не теряя дороги. Надобно твердо знать свою цель, надобно знать
98
все уклонения, все тропинки, ведущие тайно к ней, чтоб отважиться
на сие с успехом. Таковы суть правила расположения мыслей; поступим к расположению частей слова.
Нет ничего естественнее, как расположить речь на четыре части.
Искусство, но искусство очень близкое к природе, заставляет нас к
двум существенным частям слова, т. е. к предложению и доводам,
присовокупить две другие: вступление и заключение (одно – чтоб
приуготовить ум, другое – чтоб собрать в одну точку всю силу речи и
тем самым сделать сильнейшее в нем напечатление). Основание и
необходимость каждой из них мы видели, когда рассматривали сии
части слова вообще.
И сие есть общее расположение всех вещей; между тем, однако ж,
каждая из них имеет собственный свой план, ибо каждая из них собственную свою имеет материю и собственный свой ум, ее обрабатывающий.
Хотеть, чтобы все речи были располагаемы по одному частному
расположению, – это все равно, как требовать, чтоб все изображения
были сделаны на один образец или вылиты в одну форму. Конец расположения есть укрепить посредством порядка связь мыслей, поддержать понятием и слово пояснить словом. И можно ли сие предписать какое-нибудь общее правило? Всякая материя заводит наши
мысли собственным своим ключом; следовательно, во всякой материи ход должен быть различен. Итак, обозреть свой предмет, раздробить его на части и, сличив одну часть с другой приметить, какое положение для каждой выгоднее, какая связь между ими естественнее, в
каком расстоянии они более друг на друга отливают света, приметить
все сие и установить их в сем положении, дать сию связь, поставить в
сем расстоянии – есть единое правило на расположение...
Итак, поставить один сильный и строгий довод на место множества слабых или однозначащих не есть ослабить силу доказательства,
это значит собрать внимание слушателя и обратить его на одну сторону. Сего, однако ж, не довольно. Проповедник имеет дело с сердцем; его он должен искать, ему говорить, его убеждать, и на сей-то
конец введены увещания. Судя по различию материй, в них он должен представлять или правила, или побуждения, или последствия, но
должен все наклонять к сердцу. Здесь воображение его должно разлиться или смешаться с воображением слушателей, здесь страсти его
должны гореть и бросать искры в предстоящих, словом, долженствует торжествовать красноречие.
99
Итак, я отличаю главные части в нашем плане: часть логическую,
72
или философскую, в коей оратор должен говорить уму, и часть витийства, в коей он должен говорить страсти. Таким образом, сей план
удовлетворяет двум главным предметам красноречия: склонить ум,
тронуть сердце.
Довод, собственно так называемый, должен быть краток, ясен,
чист, приправлен философской солью.
Увещания должны занимать большую часть слова. Они должны
быть живы, блистательны, должны быть писаны самым внутренним
чувствием...
О СЛОГЕ
Мы оставили нашего оратора на том месте его сочинения, где он,
приискав мысли, старался их привести в порядок, который бы наиболее открывал их силу и совершенство. Мы снабдили его для сей работы некоторыми примечаниями и правилами. Теперь положим, что,
пользуясь сими наставлениями, он расположил части своего предмета
наивыгоднейшим для них образом. Что ж осталось после сего ему делать? Все риторы вам на сие в ответ скажут, что он должен еще приискать слова, распорядить их, дать им оборот и, связав известным образом сии обороты, предложить свою материю известным слогом,
или, короче, он должен выразить предмет словами. И отсюда происходит третья часть риторики, которая рассуждает о выражении и,
собственно, называется elocutio72. Вотще оратор будет мыслить превосходно и располагать естественно, если между тем не будет он силён в выражении. Слово есть род картины, оно может быть превосходно в своей рисовке или в первом очертании. Но без красок картина будет мертва. Одно выражение может дать ему жизнь. Оно может
украсить мысли низкие и ослабить высокие. Великие ораторы не по
чему другому были велики, как только по выражению. Вергилий и
Мевий, Расин и Прадон мыслили одинаково, но первых читает и будет читать потомство, а последние лежат во прахе, и имя их бессмертно только по презрению. Надобно, чтоб выражение было очень
важной частью риторики, когда столь великие, я хотел даже сказать,
сверхъестественные делают перемены в слове; надобно, чтоб мысли и
расположение были пред ним ничто, когда оно одно составляет ораторов, когда им различествует творец громких од от творца «Тилема-
Слогом (лат.).
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]