Российское военно-политическое красноречие

мены, сопряжения, постепенности и смешения одних цветов, нам надобно составить особенный словарь, изобрести новый язык. Сверх сего, говоря о слоге, мы имели случай приметить, что сила и напря­жение главных понятий зависят от соединения с ними понятии по­бочных. Следственно, чтоб сохранить сию силу, надобно предложить их во всей их связи. Сия связь бывает иногда столько тесна или столько сложна, что надобно всю систему сих понятий предложить одним словом, но слова редко нам делают сию услугу. Самое лучшее из них, самое значительнейшее обнимает только половину сей систе­мы, а другую оставляет в уме и, таким образом раздвоив понятие, объемлет половину его силы и подрывает смысл. Бесспорно, что ум слушателя, если он будет однороден с умом оратора, найдет в своем мозгу сию упущенную половину и, дополнив ее, сохранит в мысли всю ее силу; но понеже не у всех сопряжения понятий одинаковы или образ мыслей однороден, то где возьмут другие сию половину? Отку­да могут они дополнить понятие? Обыкновенный язык оратора к сему не довлеет. Итак, он должен призвать на помощь другой язык- язык движения, тона и внешнего вида. Он должен то дополнить лицом, ру­кой и наклонением голоса, чего не может выразить словом. Из сего открывается истинное логическое понятие ораторского вида, который не что другое есть, как дополнение понятий, упущенных по недостат­ку слов или несовершенству языка. Когда еще язык не вычищен и не обогащен, обыкновенно занимают из других слова, в коих он недо­статочен. Так, немцы в половине текущего столетия по бедности язы­ка занимали слова из латинского и французского языков и писали вдруг на трех языках; так и французы в начале образования своего слова собирали великую дань с латинского. Таким же точно образом оратор по несовершенству языков вообще пользуется языком всеоб­щим, языком движения и вида. Я называю его языком во всей, стро­гости слова. В самом деле, восходя к началу и рождению человече­ского слова, мы находим, что в первобытном состоянии оно не что другое было, как язык движений и естественных криков. Первое чув­ствие болезни, удивления, страха, радости извлекало из человека не­стройный, но много выражающий крик, а первая нужда заставила его дать протяжение руке и указать вещь, которую он требовал. Сопрягая помалу сии протяжения и различные положения руки и соединяя их по местам с простым голосом, он составил для себя небольшой язык, коим сообщал свои понятия, доколе не приметил из разных и случай­ных наклонений голоса и ударения языка, что сей орган способнее

Счастлив, кому природа даровала гибкий, чистый, льющийся и звонкий голос. Древние столько уважали сие дарование, что изобрели особенную науку делать его приятным. Частое упражнение, напряже­ние груди и вкус в музыке могут дополнить или сокрыть недостатки природы. Но мы слишком мало заботимся о всех сих наружных даро­ваниях оратора, может быть, потому, что слишком мало знаем сердце человеческое и слишком мало согласны в сей истине, что существо витийства основано на страстях и, следовательно, на предубеждении, а потому по большей части на наружности. Все сие мы очень мало знаем и для того гордимся подражать Демосфену и Цицерону. В са­мом деле, это малости, но соединением всех сих малостей они были велики...